Однострочники по Космоолухам

Барон Эугениус поймал мерзавку-супругу на потолке спальни: успел ухватить за болтающийся подол лилового неглиже и дёрнул. Ткань треснула, баронесса ахнула и непостижимым образом свалилась прямо в кровать, не задев тяжёлый бархатный балдахин. Барон прыгнул следом, не снимая сапог. — Изменница! — выкрикивал он. — Гулящая девка! — Неправда! Не гулящая! Теперь я вся только твоя! — парировала баронесса, кидая на него взгляд из-за плеча, с гордым видом запахиваясь в остатки неглиже и будто бы совершенно случайным образом оголяя стройные ноги от щиколоток до прекрасных, заманчиво изгибающихся полупопий. — Ты правильно сделал, что избавился от Санчеса! — Я и от тебя избавлюсь, если ты ещё хоть раз посмотришь на сторону! — Эугениус угрожающе потряс копьём. — Ах, любимый, да я ж никогда! Они все сами! — Лжёшь, бесстыдница! — обвинил барон, пожирая голодным взглядом прелести супруги. Всё пиры да охоты, надоели ужасно, на жену и времени нет. Совсем от рук отбилась! — Сейчас я преподам тебе урок! Ягодицы изогнулись ещё больше. — Да! Накажи меня со всей страстью! Ты же можешь, Жень, ну!.. В самый последний момент он успел отбросить копьё в сторону, чтобы наконечником не распахать бархат балдахина, и на прекрасные ягодицы со звонким шлепком опустилась его тяжёлая ладонь. Баронесса обольстительно застонала, будто её не наказывали, а уже прямо сейчас страстно любили. — Ведьма! Похотливая суккуба! Мерзкая искусительница! — Эугениус от души шлёпал по твёрдым ягодицам, чувствуя, что ещё немного и вскоре отобьёт руку. — Да скажи я только слово, и тебя сожгут на костре! — Сожги! — страстно предложила баронесса, окидывая его голодным взглядом демонических глаз. — Сожги меня на костре своей страсти, похотливый зверь! Я вся пылаю! Он последний раз опустил ладонь на кожу, покрытую тонким светлым пушком, скользнул ниже и вторгся внутрь, совершенно не удивляясь влажному жару, в который погрузились его пальцы. Как там было узко, как скользко. Животная похоть затмила барону Эугениусу глаза. Он скрипнул зубами, свободной рукой раздирая завязки на штанах. — Шлюха, — простонал он, приставляя высвобожденное естество, пульсирующее от прилившей крови, к манящему отверстию. — Твоя жена, — простонала баронесса, принимая его так же верно, как тугие ножны принимают в себя верный меч. Эугениус застонал от досады: и всегда-то ей найдётся что сказать, оспорить его слова. Да кто тут вообще хозяин, а кто киборг?.. Застонал — и начал двигаться яростно и страстно, будто объезжал впервые взнузданного жеребца. — Да-а! Сильнее! — вскоре стала выкрикивать баронесса. — Ты самый лучший любовник, Женя! Ты! Самый! Да! Ещё! Вот так! Он выпростал из простыней руку и попытался заткнуть крикунье рот, но та будто ждала этого момента, чтобы вырваться, высвободиться из-под его тела, с совершенно не женской силой опрокинула его на спину и пристроилась поверх, вновь забирая в свои узкие и влажные тенета. Эугениус заметался под ней, пытаясь поудобнее упереться каблуками сапог в прикроватное изножье, обхватил за талию, чтобы вталкиваться в мерзавку глубже, входить резче... — Ведьма... Суккуба... — бессильно повторял он, вскидывая бёдра. Баронесса приблизила к нему своё лицо с расширившимися зрачками. — Женя, — прошептала она, задыхаясь от исступления, — назови меня по имени. — Блудница... — Имя, Женя! Моё имя!! Барон Эугениус посмотрел в её глаза, потом, утопив затылок в подушках, обозрел всё её лицо, которое начало таять перед его взором, словно туманная дымка. Он же знал её. Он почти узнал её. И имя её было... — ... Адольф, Адонис, Акакий... — произнёс знакомый голос, и от сатанинского хохота, неожиданно раздавшегося у него в ушах, Женя вскрикнул: «Ёпт!» и наконец-то проснулся.