Однострочники по Космоолухам

Джек, конечно, врал. А Женя всегда чувствовал, когда он это делает. Просто чутьём старшего брата. Ну или потому, что уже привык видеть, как Джек выглядит, когда говорит правду. В общем, разница была, и он её чувствовал. Сразу понял, когда Джек ответил на вопрос «Что там ты пишешь?» — Рецепты сочиняю, — ответил. Соврал. Ещё и писал бесцветными чернилами. У-у-у, блин, выпендрёжник. Писал Джек в красивом молескине. У него вообще много было таких вот красивых вещей. И футляр для палочки весь в тиснении и узорах, а не просто как у Женьки, пара ремней на запястье, и чернильница с микро-антигравом, которая не стояла на столе, а подрагивала возле пера, чтоб макать туда перо было удобнее, и заколка для волос — вообще отдельная тема, с микроэлементом питания, меняла цвет в зависимости от одежды, а форму — согласно зарограммированным трансфигуративным свойствам. Женька, конечно, за время совместного проживания уже привык ко всяким этим штучкам-дрючкам и почти не обращал на них внимания. Разные социальные статусы, но зависти никакой. У него, Жени, зато семья счастливее, без этих самых проблем, как у Джека. В общем, не завидовал. Равным себя ему считал. Но это не мешало ему на красивые вещи внимание обращать. Этот молескин у Джека наверняка был какой-нибудь штучной работы, хендмейдом-эксклюзивом, а не заводской штамповкой. Жёлтые страницы под старину, едва видный узор из листьев на бумаге, позолоченный край страниц, обложка из кожи морских прилипов. Наверное, дорогая штука. Женя вряд ли стал бы в такую вещь рецепты писать, тем более, ну какие рецепты поздно вечером, когда из света одна свеча, и уже отбой, и спать пора ложиться? Джек наверняка дневник вёл, а про рецепты наврал, чтобы Женька не докапывался. Или чтобы не дразнил? Хотя они ж друзья, дразниться не станет, так что его можно не бояться. А вдруг… И тут Женя подумал, что зря он вообще про этот молескин спросил. Но мысли уже гнались вперёд, опережая одну идею за другой. А вдруг Джек пишет там что-нибудь запрещённое? И потому чернила там невидимые? Потому что стесняется или… или… Он вспомнил, как Джек на днях смотрел на Алку. Они как раз из командировки возвращались. Алка такая довольная была, улыбалась. Женя и сам ей в ответ не смог сдержаться, улыбнулся. Перьев черноптиц они набрали много, как раз после сезонной линьки — такими перьями украшали плащи-невидимки. Получалось не хуже, чем стелс-режим у космического корабля, но только на человеке. Помимо перьев, Женя умудрился семян местных растений насобирать. Собирался сажать в испытательной теплице 13, где ему грядку для опытов выделили. Надеялся сиреневую кувшовку прорастить. Она, конечно, хищная, но уж больно цветёт красиво. Он шёл, предвкушал возню с проращиванием, размышлял, какой график магических подкормок делать, два через два или два через три, а тут взгляд Джека увидел. С прищуром. Непривычно цепкий. Аж дрожь взяла. В общем, Джек явно что-то писал поздно вечером после этого события. И на следующую ночь, и после. Алка — тоже его друг, думал Женя. И если Джек что-то против неё задумал? Ну или… Блин. Им же уже было больше четырнадцати лет. В таком возрасте мальчишкам от девчонок уже начинает хотеться странного. Женя не должен допустить, чтобы его подруга пострадала. Даже если Джек тоже её друг. Короче, он должен был прочитать эти записи. Чтобы ничего такого не думать о Джеке. Если всё в порядке, там действительно рецепт того, как Эльвира печёт свои вкусные воздушные оладушки, то и ладно. Но если какие-то поползновения в сторону Алки, то Женя не посмотрит, что Джек его приятель. Он ему в нос даст. Алка же девушка. Нельзя про неё всякую грязь писать. Вот. С такими мыслями Женя неделю ходил в библиотеку, пока не вычитал замечательное заклинание Апарекиум, которое эти самые невидимые чернила проявляло. Дождался, когда Джек отправится на практикум по специализации, – что-то там про сочетания продуктов питания, выращенных на разных планетах, — и схватил тот самый молескин. Чтобы Джек, случайно вернувшись в неурочное время, не обнаружил его читающим эти записи, Женя свалил из общаги. Отправился в уже привычное место на краю острова, к старому мосту. Прихватил с собой фонарик, видеофон, палочку. Ну и вот. Пошёл. Конечно, можно было не магию применить, а провести химический анализ чернил, которыми Джек свои записи делал. Но под рукой химической лаборатории у Жени не было, как и самих реактивов. Опять же, химия действовала на бумагу с чернилами раз и навсегда, а действие заклинания Апарекиум было обратимым. В общем, куда ни плюнь, магия была гораздо удобнее и для целей Жени — тайно вызнать, что невидимыми чернилами написано, — подходила как нельзя лучше. Раскрыл на середине там, где закладка. Взмахнул палочкой, как было написано в учебнике в параграфе по «Чарам бытовым, редким». Включил фонарик. Начал читать. Охренел. Про Алку там не было ни слова. Рецептами пирогов и котлет тоже не пахло. «Когда спит, он кажется мне особенным. Ничего не могу поделать, смотрю на него по утрам или поздно вечером. Что-то с этим делать надо, а то не справлюсь». «Сегодня видел, как он улыбался Алле. Они с нею земляки, родом с одной планеты и знакомы ещё с начальных классов школы. Она ему явно нравится, а я не знаю, что делать». «Ему понравились мои рулетики с мясом. Я счастлив. Надо будет приготовить ещё, но теперь добавить больше соевого соуса». «Алла сказала, что ему никто не нравится. Значит, либо врёт, либо он ещё не признавался ей. Мне неспокойно». «Получил тройбан по философии. Не готовился». «Предложил ему погулять с Мотей. Яблочко в непонятках, но тебе, котище, выгул не нужен, ты и так сам по себе гуляешь». «Видел его выходящим из душа в одном полотенце. У меня аж сердце зашлось. Кажется, он что-то понял. Не знаю, как буду ему в глаза смотреть, если ещё раз…» Женя опустил фонарик и отложил молескин в сторону. Больше ему читать чужой дневник не хотелось. Он не знал, куда спрятать глаза. Куда ни смотрел, нутро жгло от стыда. Он помнил эти рулетики. Они были охрененно вкусными. И ту прогулку с Мотей тоже. И как звонили Джеку из дома, отчитывали за тройку. Которую он получил, потому что вместо учёбы помогал ему в теплице пересаживать змееклювиков бородатых. Да что ж это такое. Что же это. Он понял, что тяжело и прерывисто дышит, только когда пальцы закололо от переизбытка кислорода, а голова закружилась. Вот тебе и Джек. Вот тебе и «риск обидеть Алку». Женя вскочил и сделал два шага туда-обратно. Молескин остался валяться на земле. Проклятые чернила. Проклятое любопытство. Проклятый… он сам. Зачем разузнал? Зачем полез? Женя срочно подорвался и, чуть не падая, оскальзываясь на гравии дорожки, спешно побежал обратно. Дурацкая детская шалость. И его неуёмное любопытство. Он успел вернуться в комнату вовремя, потому что бежал сломя голову всю дорогу. Запихал клятую книжицу, что теперь жгла ему руки, обратно под подушку Джека. Свалил в теплицу, проверить, как там его посадки, но так и не притронулся к ним. Вроде растут. Вроде поливать не надо. Проторчал возле них до отбоя, вернулся обратно в комнату уже по темноте, экономно подсвечивая себе люмусом из палочки, в надежде, что Джек уже уснул, осторожно скрипнул дверью в их общую комнату — и там, конечно же, был Джек. И нет, не спал! Сидел на своей койке с молескином, раскрытым на коленях. Женя застыл на пороге, распахнул рот, чтобы сказать… сказать… ёпт, ну что сказать-то? Но уже по взгляду Джека прочёл: тот всё знает. Он захлопнул рот. — На, — сказал вдруг Джек, — у нас был практикум, и поэтому я задержался. — Он протянул Жене контейнер, в которых обычно приносил с занятий еду на пробу. Сквозь прозрачную крышку виднелись те самые рулетики. Женя шагнул к нему, протянул руку и взял. Спросил, робея: — Они... это... С соевым соусом? — Ага, — ответил Джек с таким видом, будто — ну ничего такого. Будто Женя ничего ему не сделал! Не залез в душу, не прочитал личное. — А... — Женя отставил контейнер на свою тумбочку. Всё равно пока не смог бы ни кусочка проглотить. — А я в теплицу заходил. Проверял. Там всё в порядке. — Здорово, — ответил Джек. Будто ему действительно было дело до посадок Жени. — Слушай. Я… — Женя перевёл дыхание. Блин. Им же и дальше жить тут в одной комнате, ходить на учёбу, общаться как-то. — Я иногда слишком много думаю. И… И всякое потом в голову лезет. — А я иногда слишком много вру, — понимающе кивнул Джек. — Поэтому ты забеспокоился. — Да. Извини. — Женя засопел. Он не знал, что ещё говорить. Он бы за такие извинения в лоб дал. А Джек как сидел, так и сидит. Спокойный. — Знаешь, мне нормально, что ты читал, — сказал Джек. — Почему? — Потому что теперь ты знаешь. И всё равно вернулся. Женя вздохнул. Ну да. Знает. И ему, ну, блин, ему тоже — нормально. Стыдно только, что Джек узнал, что он брал его вещи. И всё. Он снова засопел. — Слушай. А хочешь варенья? Яблочного? — спросил он с надеждой. Позавчера Джек на него зарился, но Женя не дал и сам не стал есть, заныкал банку, а сейчас вспомнил. — Маминого? — вскинулся Джек. — Ага. А то ты меня вечно угощаешь, а я… Вот, сейчас! — он быстро вытащил банку из тумбочки, а с нею — две ложки. Подошёл и сел прямо к Джеку на кровать. — На, — он протянул одну. Джек улыбнулся с таким видом, что Женя понял: больше слова не нужны. Понял, что он смог вернуть всё, как было, и теперь всё у них будет нормально. А тайны… Ну что поделать, у всех они есть, и общие, на двоих, и очень личные, которыми не поделишься.