Негатив пророка

Буря не затихала. Гнулись к земле чахлые деревца, шагов на двести не было видно ничего, кроме клубов водяной пыли. Неба не было, не было земли, была только черная брюхатая туча. Он не зажигал огня, хоть и знал, что сейчас никто бы не подумал искать его. В гарнизонах уже кипели котлы с похлебкой, лепетала усталая, натопленная духота. Он слушал шум воды, растирал плечи, чтобы согреться: пещера была слишком мала, чтобы в ней ходить, да и не было у него сил после часов ожидания. Талит и куфия ушли на саван. Он знал, что будет делать дальше. От холмов сквозь лес вела едва заметная тропка. Горожане говорили, что тропка эта была разбойничья, сторонились ее даже в самые светлые часы дня. Там, за лесом, под сухим магнолиевым деревом, было только ему известное место. Земля после дождя станет рыхлая, копать будет легко, а если не будет, он пойдет в город и украдет еще что-нибудь, лопату там, или мотыгу. Не впервой. Если и с этим не повезет, что же… «Будет и от тебя польза», — подумал он, нащупывая под полой рукоять ножа, притянул к груди усталые ноги и сам не заметил, как заснул. Послышалось блеянье, чьи-то шаги, голоса. В глаза полезли колючие солнечные лучи. Он с трудом разлепил веки. Пещера исчезла. Он сидел на теплом валуне, из тех, которые римляне так любили ставить у дорог по каким-то своим языческим причинам. Небо было безоблачно-голубое, голубее не придумаешь, но жара не было. Его одежда была чиста, голода он не чувствовал, не чувствовал усталости. «Приснится же», — подумал он, озираясь. Остальные сидели рядом, кто на земле, кто на тюках. Только новенький, человек с окраины, стоял, гримасничая. Его узловатые пальцы мелькали, помогая хозяину плести небылицу о том, как мать-де зачала его от козла. Человек с окраины даже знал, какого именно: рыжего и косого, с одним обломанным рогом. И это было так смешно, что никто и не подумал его ругать за то, что так позорил бедную женщину. Только Фома хмурился, спрашивал снова и снова, как могло быть такое, чтоб женщина понесла от козла. Петр смеялся над ними обоими, чертя что-то в пыли (скорее всего, тех страшных морских рыб, которых ему частенько доводилось видеть). Мимо них закутанные пастухи гнали овец на север. Дорога спускалась в долину, гладкая, как девичья спина, но в самой долине ничего нельзя было разобрать: только зелень, сколько хватало глаз, только пятна цветов. А овцы все шли мимо, бесконечная, белая река без единой темной крапинки, самое большое стадо, которое Матай видел в своей жизни. Он окликнул было одного из пастухов, спросил, чье такое стадо. Пастух глянул на него и провел рукой у рта, дескать, немой. Матай поднялся с валуна, потянулся и побрел по дороге, глядя под ноги, чтобы не раздавить ни одной из тех пестрых ящерок, которые шныряли обычно между камней ранними вечерами. Никто на него не посмотрел. Все слушали сказку про козла. Из-под сандалии выплыло облачко пыли. Матай выругался, еле успев остановиться, посмотрел перед собой… Спуска не было. Овцы делали последний шажок по дороге, срывались с обрыва, блея, но никакого больше звука из долины не доносилось. Матай подался вперёд, давя тошноту, глянул через край. Внизу не было ни крови, ни переломанных костей, ничего, что бывает если бросить скотину с обрыва. Овцы отскакивали от земли легко, как комочки пуха, плыли дальше, зеленея, превращаясь в мохнатые шашечки кустов. На рогах у некоторых распускались бутоны. Неизвестно откуда налетел ветер, зашелестел лепестками и донес до него густой, резкий запах. «Розы», — понял он и отшатнулся. Рядом с ним пастух стоял, опершись о посох, улыбался чему-то знакомой клыкастой улыбкой. Матай очнулся рывком, застонал, озираясь. Ныла спина. Болела шея. Во сне он привалился к мокрой стене, голова свесилась набок, как у пьяного… В углу что-то шевелилось. Большой черный кот вытянул из-под савана белую ногу в корке грязи и, тряся головой, лизал кровь с разбитой ступни. Матай закричал, поднял с земли камень и швырнул. Камень попал коту в левую лапу, но тот не мяукнул, просто присел и уставился на Матая блестящими лиловыми глазами. Был он какой-то на удивление гладкий для бродячего, походил скорее на тех котов, которые лежали обычно на коленях у богатых горожанок, сонно поглядывая на шмелей и прохожих. Матай поднялся было, чтобы его прогнать, но кот уже прошел к входу в пещеру и замер, глядя наружу. «Куда тебя погонишь в такую бурю, — подумал Матай, смягчившись. — Ничего. Посидим тихо. Лучше уж с котом, чем с…» Кот обернулся. Улыбнулся совсем не похоже на обычную прикрытую кошачью улыбку. Вдруг отряхнулся, распушил шерсть, став больше раза в три, выпрямился, и вот уже не кот стоял перед Матаем. Этот человек попадался ему раньше во время проповедей, в разных городах, в деревнях иногда: еще молодой, лет тридцати, гладко выбритый, одетый вельможей. Всегда на кромке толпы, то появляясь, то исчезая, как зверь кружит вокруг огня. Человек слушал внимательно, но ничего не говорил, и все та же улыбка не сходила с его красивых губ. Как-то раз он заглянул Матаю через плечо и хмыкнул на его записи. Матай прогнал его прочь, побранил и собакой, и ублюдком, и рогоносцем. Человек рассмеялся, крутанулся на одном носке и исчез, будто его и не было. Как-то раз человек бросил в ящик для подношений брошку, красиво вырезанную в форме жука. Матай долго втолковывал человеку с окраины, что таким подаркам дорога в канаву, куда бросают мусор и всякую падаль. Человек с окраины послушал, покивал рыжей головой, а на следующий день Матай увидел его у прилавка лучшего из городских менял. Старик-меняла вертел жука в руках, на крылышках вспыхивали сталь и сапфиры, а в глазах у старика клубилось безмолвное, обмороченное восхищение. Они ели эту проклятую брошку недели две. — Кончено, да? — спросил человек, приподнимая край савана. — Уходи. Саван опустился обратно. Человек выпрямился и скрестил руки на груди. Матай посмотрел на него исподлобья. — Уходи, дух насмешки. Оставь меня скорбеть. — Скорбь скорбью, а камнями-то зачем кидаться? — спросил человек и похлопал себя по бедру. Матай знал, что где-то там, под дорогой тканью, наливался цветом синяк. Человек сел рядом, потер руки и развел ладони в стороны. Между ними повис язык пламени размером с человеческую голову, круглый, рыжий, как апельсин. Борода Матая зашевелилась от жара. — Никто кроме нас не увидит, а погреться надо, — проговорил человек и опустил огненный шар на землю прежде чем Матай успел что-либо возразить. Шар горел не ярче масляной лампы, но грел лучше многих костров, у которых Матаю доводилось сидеть. Свет от него ложился обкусанным кругом, не выхватывал ни входа в пещеру, ни тела в углу. Пришельца зато облюбовал. Блестели перстни на смуглых пальцах, не знавших работы, блестела золотая застежка на плече, кинжальчик у левого бока: изукрашенный, игрушечный будто, весь в бирюзе и жемчугах. Матай сплюнул себе под ноги. Человек засмеялся и отвел волосы со лба. — Может тебе и лицо мое не нравится? Матай долго вглядывался в каждую расцвеченную огнем черточку. — Люди такие не бывают. Выглядишь как эти римские статуи. Крашеный так же, — проворчал он и зажмурился, прогоняя мерцающие шрамы от чужой красоты под веками, серо-зеленые, как если слишком долго смотреть на солнце. — Брось морочить. Обернись как следует. — Как пожелаешь. Дорогой египетский лен исчез, алмазы истаяли, как роса. На голове у пришельца вытянулись рога, между ними повисло голубоватое пламя. Тело у него было нагое, гладкое, как галька. Матай невольно отвернулся. Пришелец усмехнулся и заиграл пальцами в воздухе, как женщина, работающая челноком у станка. Лиловое полотно прикрыло его до колен. Пришелец закинул ногу на ногу и протянул ступни к огню. — Думаешь, я не видел, как ты за нами ходил? — спросил Матай, глядя в неподвижное пламя. — Остальные молодые больно, думали, ты от добра жертвуешь. Тот дурак, вон, брошку твою взял. Пришелец зевнул по-кошачьи, во всю клыкастую пасть. — Что от него ожидать? — протянул он. — Весь кривой и рыжий. Вор и плут. Скучный человек. — Недолго ему плутовать. Пришелец поднял брови, и Матай достал из-под полы нож. — Зарежу я его. В глазах пришельца блеснуло что-то нехорошее, Матай не успел понять что, и вот уже веки опустились снова. — Не зарежешь, — проворковал пришелец сонно. На стене сгустились тени. Матай увидел очертания знакомой горы, скрюченное дерево над пропастью. На нем, как жуткий бабочкин кокон, висело что-то вытянутое, черное, гораздо чернее всех остальных теней. — Он удавится сразу после грозы. И раскроется чрево его, и выпадут внутренности его. Матай тихонько охнул и закусил щеку изнутри. Человек с окраины, трусливый человек, который только и жалел, что, когда его ловили на краже, не мог обратить кости в пух — чтоб не так больно били. — Врешь. Пришелец кивнул. — Вру. Про внутренности вру. Но так потом будут говорить. Но что удавится — правда. А деньги он прямо сейчас возвращает. Я слышу, как они падают в лужу перед домом первосвященника. Вот одна монетка. Вот вторая. Матай фыркнул и покачал головой. Чтоб этот да деньги вернул. Совсем заврался гость рогатый, забыл, кого хочет надуть. — А как не надувать, если кругом такая скука? — вздохнул пришелец. — Птички эти глиняные, Лазарь криво поднятый. Деревенские чудеса. Хоть убей, не пойму, почему понадобилось приходить именно сейчас. Подождал бы хоть одну жизнь, прожил бы ее человеком, руку б набил. Жить-то тоже искусство. — Руку набивать, это не для Него, и сравнения плести тоже, — процедил Матай. — Это вам надо, чтоб все в пышностях. Ему оно незачем. — Он ведь как дитя. Про еду забывает, про сон, забывает, что солнце печет. — Он не дитя. Он гость. Наше дело Его привечать. Пришелец покосился на него из-под пушистых ресниц. — А я не гость? — Гость, как же, — Матай дотянулся и постучал по его рогу. — Тот, который приходит в понедельник, с утра, когда куча работы, а ты с ним говори, накорми еще. Вот такой ты гость. Только теперь он услышал, что иногда к смеху пришельца примешивалось что-то еще, такой мягкий рокот в горле. «Мурчание», — понял он. — Не лю-юбишь ты людей, Матай. — Знаю. Все говорят, мол, бирюк ты, Матай. Пришелец замолк ненадолго, словно бы обкатывая что-то в голове. — И на что же приманивают бирюков таких? Чем ловят? «Силки расставляют, как на лисиц и медведей. Нашелся, тоже мне. Ловец человеков», — подумал Матай сердито. — Мне твоего ничего не хочется. Я всем доволен. Пришелец разочарованно цокнул языком. — Есть что-то ужасно грустное в людях, которые всем довольны. Они… Его взгляд скользнул на рыжее от огня лезвие. Улыбка померкла. «Понял все, нечистый», — подумал Матай. — Нехорошо ты это придумал, Матай, — пришелец качнул рогами. — Правда нехорошо. Кто слово-то нести будет, если ты себе горло раскроишь? Матай вспомнил остальных учеников. Высокого Петра с таким густым, таким добрым голосом, Фому, которому каждую истину надо было взвесить, перегнать от виска до виска в большой круглой голове, Иоанна, который на все мог вспомнить что-то хорошее, что-то правильное из мудрых книг. — Другие, — ответил он твердо. — Те, что покрасноречивей. Они смогут говорить так, чтоб их слушали, народ прощать… — Но в последние часы только остался ты. Матай покраснел. Он вспомнил колонну легионеров без единой прорехи, вспомнил, как метался между людей и повозок, давил кому-то ноги, тянул шею, смотрел, смотрел, смотрел. — Я смерти не видел, — выдавил он, наконец. — Я был далеко. — Ничего не потерял. Все казни похожи одна на другую. Ты, конечно, хорошо придумал: зарезать Иуду, самому зарезаться. Одно только забыл, — пришелец обернулся, напустил в лицо строгости. — Не должно так. «Так он когда-то праведникам благие вести таскал?» — подумал Матай и рассмеялся так, что дрогнул круглый огонь: — Ты посмотри на Него! Иди, посмотри. Что мухи кусали должно? Что били Его? Что умер Он среди разбойников? Они замолчали. Долго сидели, слушая шум бури. — А пергамент твой? — спросил пришелец осторожно. — Каракули. На колено Матая легла тонкая рука с черными, будто подкопченными пальцами. — Отдашь на сохранение? Матай отшатнулся. Круг света пополз за ним. — Подумай сам, крепко подумай, — зашептал пришелец мягко, будто втолковывая ребенку, почему нельзя брать гадюку за хвост. — Умрешь ведь. Твой пергамент продадут. Сухую магнолию разыщут, поставят над ней храм пышнее пышного. Они слетятся, как канюки, задушат золотом эти бедные кости. Ты не поверишь, милый Матай, как ими будут торговать в следующие века. Тысяча драхм за прядь волос. Столетия войн за пузырек крови. Матай услышал голоса, запах благовоний, стук металла об металл. Он зажал уши, дрожа. Он знал, давно уже знал, но как бы посмел, дурак, вечно ворчавший на Него по пустякам, вечно во всем опоздавший, как бы посмел… — Переходи к ним заранее, Матай. Схорони что-нибудь на потом. Пустячок, палец там, или глаз. Будешь самым богатым из земных мясников. Он бросился на пришельца. Нож прорезал воздух, не задев ни волоска. Матай зыркнул на белые зубы, еле сдержался, чтобы не плюнуть в гладкое, юное лицо. Горе раскрылось внутри, как трещина в дереве, прошило его от темени до сердца. Нож вонзался то в плечо, то в живот, то в бедро, но крови не было, не было скрипа костей, как если бы он колол воздух. Он рыдал. «Как ты смеешь, — думал Матай, задыхаясь. — Как смеешь быть молодым, как смеешь быть прекрасным, от жизни лопаться…» Он колол и резал пришельца, пока не кончились силы. Наконец, Матай отбросил бесполезный нож и рухнул на землю. — Посмотри на меня. Рука легла ему на плечо. Матай поднял голову. Глаза у пришельца стали бегающие, нехорошо печальные. — Что тебе здесь, Матай? Только плоть мертвая. В ушах скоро мухи родятся. Пусто здесь, Матай. Иди к своим. Они уже греются, поминают. Оставь. — Тут и настоящие звери водятся, — прохрипел он, почти не замечая, как пришелец коснулся его волос. — Никогда не пойму вашу иудейскую любовь к похоронам. Это же просто мясо. Мясо и кости. Так от них хоть польза будет. Матай посмотрел на него устало. Никакого негодования он не чувствовал. «Бессмысленно, — подумал он. — Все равно что спорить с римлянином, или со зверем диким. Объяснять льву, почему грешно задирать детей». — Убирайся, — прошептал Матай, наконец. — Как пожелаешь, — пришелец обернулся к входу в пещеру и склонил голову набок, прислушиваясь. Совсем близко гремели шаги, звон оружия и доспехов, грубые голоса. Язык, ненавистный Левию Матаю. — Говорил же, слетятся как канюки. Прощай, Матай, — сказал пришелец. За его спиной распустились крылья, дымчатые и полупрозрачные, цвета неограненного хрусталя. Он приподнялся на цыпочки, снова крутанулся на одном носке… И исчез. Матай со вздохом сжал рукоять ножа и шагнул навстречу легионерам.