Негатив пророка

Он тихонько охнул в полусне. Изо рта выплыло облачко пара. Он не сразу понял, кто он и где, долго сидел, моргая. Духота растаяла вместе с сырым пещерным полумраком и деревянной рукоятью на ладони. Остался только цокот копыт, истерзанная клетчатая обивка, насквозь промерзшее окошко. Изнанка обычного лондонского кэба. Он прижал руку к стеклу, потер, и ему открылось чистое пятнышко не больше монетки. Мимо проплывали занесенные снегом улочки, — конторы, конторы, конторы, ни одного жилого дома. Между ними потихоньку прорезывались пушистые шапки лесов. Где-то дальше за ними была река, но, сколько бы он ни вытягивал шею, ничего увидеть так и не смог. По подбородку мазнули холодные пальцы. Сестра замотала ему шарф покрепче. Ее нос покраснел. Верхняя губа блестела. «Даст Бог не простудится. Приспичило же ехать в такую глушь. Отправила бы одного. Мужа бы, на худой конец, попросила», — подумал он тоскливо. — Точно все взял? — Точно. Глаза у нее стали огорченные, неимоверно усталые. Знаю, мол, твое «точно». Все забываешь, и обед, и часы, записные книжки оставляешь в ящике с носками. Горе мое. Она достала из ридикюля порядком помятую бумажку со списком, нацепила на нос очки на цепочке — близорукость, семейный недуг, футляр с очками он положил первым, — и зачитала заново каждый пункт. Рэй кивал, скребя по углам памяти, чтобы вспомнить, завернул он расческу или нет. Холод начал просачиваться под пальто. «А тот шарик света сейчас не помешал бы», — подумал он и зажмурился. Сквозь сонную дымку проступил шорох дождя. Холод исчез. Будто пахнуло теплом, будто кто-то темноглазый посмотрел на него и улыбнулся. — Бритва? Ты взял бритву, Рэй? — Взял. Не знаю, зачем. Там все равно отбирают. — Чтобы своя была, странный ты такой. Я не знаю, кипятят ли их там. Точат ли. Кэб покачнулся пару раз и замер. Скрипнули обледенелые петли. Сестра сунула кучеру чаевые и попросила подождать. Тот посмотрел на ее бескровное лицо и обрамленные красным ноздри, кивнул и чиркнул спичкой по коробку с неприличным рисунком. Кажется, на нем румяная красавица миловалась с плохо пропечатанным чертом. Запах табака проводил их до ворот. Нужный дом искать не пришлось. Вот он стоял, за стеной цвета хозяйственного мыла. Рядом на огромном брусе белого мрамора лежал золоченый лев с удивительно самодовольной мордой. «Важная персона», — подумал Рэй, смахивая снег с бронзовой таблички. На ней пузатыми буквами было отчеканено название: «Пурфлитская психиатрическая лечебница». Неведомо откуда появился сторож с заиндевелыми бакенбардами, сказал, что доктор их уже ждет, и, крякнув, вырвал чемодан у Рэя из рук. Парк оказался большой, совершенно безлюдный, с протоптанными почти до земли дорожками. Здесь были каменные скамейки, статуи черт пойми кого, то ли ангелов, то ли нимф (учитывая бескрылость и голые плечи, Рэй ставил на нимф). Из-под сугробов проступали круглые верхушки оградок. Вокруг замерзшего фонтана росли деревья: низенькие, на манер модных японских садов, скрюченные, как дистрофичные заспиртованные младенцы. На крыльце действительно ждал молодой человек в шубе. «Не из дешевых ведь», — подумал Рэй, глядя на искорки в черном меху. Соболь или куница, он не очень разбирался в таких вещах. — Вы проходите, проходите, не стойте на морозе. Голос у молодого человека был высокий и бойкий, немножко дребезжащий. Будто не привыкший говорить быстро и по существу. Молодой человек склонился, чтобы поцеловать руку его сестре. Светлые вьющиеся волосы упали на мех. «Лежат, как уши у спаниеля. Видно, у кое-кого есть дела поважнее, чем шататься по цирюльням», — подумал Рэй, вешая пальто на крюк. Молодой человек — молодой доктор, — все говорил, говорил, про местный распорядок, про процедуры, показывал его сестре клетку с упитанными канарейками. — Посидите пока в приемной, вам чаю нальют. Я покажу Рэю его комнату и сразу вернусь. «Рэю. Брудершафт-то мы пропустили», — подумал Рэй. Доктор взбежал по лестнице, звеня ключами, открыл какую-то дверь. Пропахший бренди сторож втащил чемодан следом, извинился, протискиваясь между косяком и Рэем. Доктор сказал что-то еще, исчез, но Рэй ничего этого не заметил. Двадцать шагов на двадцать. Койка с плоским матрацем, стол, один стул. Решетка на окне. Сестра обещала, что комната будет «с видом». Не соврала. Рэй видел все тот же парк, ту же стену. За ними торчали ажурные деревья и какие-то припорошенные снегом развалины. Он невольно отшатнулся, чуть не споткнувшись о чемодан. За спиной звякнуло. Доктор мешал в граненом стаканчике что-то мутное, цвета крепкого чая. — Вещи потом разберете. Сейчас примете лекарство, переоденетесь, — он кивнул на сверток на кровати. — Проспите до ужина. «Не пей. Откажись, — шепнуло что-то, запинаясь от ужаса. — Скажи, что передумал, что лучше дома посидишь, Господи, это же тюрь…» Микстура оказалась горькой. Рэй проглотил ее, не морщась. Он развернул сверток, стоило доктору закрыть дверь, рассмотрел сквозь подступающую пелену. Внутри оказалась темно-серая пижама с едва различимыми полосками. Каким-то чудом Рэй ухитрился переодеться, забрался под одеяло. Сон навалился на него, тяжелый и непроницаемо черный, как туча. Ему ничего не снилось.

***

Он проснулся от грохота в коридоре, кое-как дотянулся до пиджака. На его часах была половина восьмого утра. Рэй повертел в пальцах ключик для завода, прикидывая, станут ли из-за него отбирать часы. Кончик закругленный, таким в случае чего даже синяк не поставишь. Висит, конечно, на цепочке, но это ничего, всегда можно снять. «Да, снять, благополучно все посеять и остаться с мертвыми часами», — подумал Рэй. Себя он пока еще знал. На том свете среди мелких грехов его точно ждал сонм потерянных ключей. Дверь распахнулась. В комнату заглянула усатая голова, оглядела Рэя и его неразобранный чемодан. — Новенький? — Да? Санитар вошел в комнату вразвалку. — Показывайте, что у вас там. Разбирать было, в общем-то, нечего. Санитар все равно прощупал рубашки и развернул каждый носочный кулек. По итогу осмотра у Рэя конфисковали: бритву (ожидаемо), ремень, шнурки из зимних ботинок и все наличные деньги. Часы забрали не столько из-за ключа, сколько из-за стекла на циферблате и принадлежности к расплывчатому классу «ценных предметов». — Ванная по коридору налево. Завтрак в восемь, — буркнул санитар и пропал. Рэй не рискнул спрашивать, где у них столовая. На незаправленной кровати остался ворох одобренных вещей. В ванной пахло спиртом и мыльными растворами для чистки кафеля. В дальнем углу была ярко-оранжевая дверь, за которой, видимо, располагались душевые. У раковин стояли коробочки зубного порошка. Порошок был дешевый, средней отвратительности, с привкусом мела и условно цветочной отдушкой. В столовую Рэй добрался гуськом за другими пациентами. Он сел за столик, получил свой завтрак: тарелку жидкой каши, кубик масла и два сухих печеньица. Все было вполне съедобно, только совершенно несолено. Рэй поднял с подставки фарфоровую солонку и потряс над тарелкой. Внутри ничего не зашуршало. Сосед слева, худой старик с рябым веснушчатым лицом, посмотрел на него понимающе, спросил: — Новенький? Он не успел кивнуть. Сосед справа — помоложе, с носом картошкой, — фыркнул. — Что ты спрашиваешь, по нему же видно, что новенький? Тут перца с солью не бывает, — продолжил он, обернувшись к Рэю, давя шкодненькую, удивительно обаятельную улыбку. — Только сахар. Вы лучше кофе попробуйте. Старик зыркнул на молодого человека. — Кофе не советую, — вздохнул он. — Кофе тут желудевый. Другой нам нельзя. — Почему? — спросил Рэй, наливая себе чаю. С ним местное печенье шло полегче. — Мало ли, вдруг буянить начнем. А чай здесь неплохой. И хлеба сколько угодно. Печенье вон есть. По воскресеньям дают всякие фруктовые соки, чтобы зубы не выпали. — А они могут? Старик улыбнулся во весь рот. Зубов там осталось не особенно много. — Цинга, — сказал он, весело размазывая масло по подсушенному хлебу. — Я сыну теперь говорю, что у него не отец, а старый пират. Он потянулся за следующим тостом. Его рукав задрался, и Рэй увидел полоску шрама. Неровный и взбухший, он обхватывал запястье, словно жуткий браслет. «Не от раны, не от ожога, — понял Рэй. — От ремня скорее. Или от веревки. Будто кожу раз за разом стирали до мяса». Старик заметил его взгляд и прочистил горло. — Вы не думайте, тут очень и очень хорошее место. Я-то знаю. Уже двадцать лет по таким заведениям мотаюсь, чего только не застал. И кандалы, и дубинки, и шланги. У сына наконец деньги появились, вот и перевел он меня, спасибо ему, не забыл… — проговорил старик с забитой, искренней радостью. Голос у него был тихий, будто бы навечно осипший. Рэй подумал про свою сестру, про трех ее детей, которых надо было собирать в школу, потом отправлять в колледж. Промолчал. — Н-да, в других местах кормят паршиво. И санитары не такие чистоплотные, — протянул сосед помоложе и подмигнул Рэю хитрым карим глазом. — Зато сторговаться можно. Если хочется табака поприличней. Или вообще конфет. На это Рэй ничего не ответил, потому что завтрак почти кончился. В проходах между столов зашуршали медсестры, собиравшие корзиночки с хлебом. Рэй честно выстоял очередь к окошку, за которым полноватый санитар разливал что-то по знакомым граненым стаканчикам. Рэй принял все, что ему выдали, и вернулся в свою комнату. Его встретила могучая дама в черной закатанной юбке. Вокруг чемодана блестел водяной круг. Дама подняла голову с выбившейся из-под наколки прядью. — Подождите. Уборка. Рэй давно уже заметил, что у всех работников богоугодных заведений тон был одинаковый, общий с тоном усталых матерей. «Я стараюсь, работаю, а ты под ногами путаешься». Брюзгливое требование заслуженной благодарности. «Скажи-спасибо». От этого тона какую-то его часть тянуло бить стекла и опрокидывать ведра. Может, и правы доктора, когда говорят, что больные как дети? Когда дама закончила, Рэй обошел по краешку мытый кусок и присел, перекладывая в тумбочку свои кроватные залежи (в основном белье и кое-что из свитеров). Как ни странно, с отоплением в этом месте все было в полном порядке. — Доброе утро. Вы тот джентльмен, которого вчера заселили? Рэй обернулся. В дверях стояла молодая девушка в платье из точно такой же мышиной ткани. Полная, с неуклюжей улыбкой, с растрепанной косой, в которую она вплела тканевый цветок, вроде тех, которые дамы обычно прикалывают к шляпам. — Вот. Вам же можно? Она протянула ему черную библию с побитыми краями. — А почему нельзя? — спросил Рэй, глядя на облезшие серебряные буквы. — Ну, у вас же галлюцинации не религиозного характера? Глас Божий не слышите? Ангелы вам не являются? Или бесы? «Удивительная смесь благостности и научного жаргона», — подумал Рэй. — Да вроде бы нет. У меня вообще галлюцинаций нет. Девушка закивала. Тканевый цветок закачался. — Это хорошо, это чудесно. Тогда, наверное, вас пустят на наш кружок. Мы ничего такого не делаем, просто читаем и обсуждаем. В восемь часов, по средам и пятницам. Придете? — Постараюсь. Девушка улыбнулась и ушла. Ходила она немного странно, глядя под ноги, будто боялась на что-то наступить. Рэй отложил библию в сторону. Он почти закончил с разборами, когда кто-то снова постучал по косяку. — Доброе утро, Рэй. «Многовато посетителей для места, которое в каждой брошюре распиналось про тишину и покой», — подумал он, сворачивая очередную носочную пару. Доктор Бернс вошел, порозовевший и распушившийся после улицы. Волосы у него были собраны в хвост, прихвачены широкой лентой, по цвету не подходившей ни к его галстуку, ни к серо-голубому костюму. Чувство было такое, что ей просто повезло заваляться на прикроватном столике, первой попасться на глаза поутру. «Вот этот молоденький доктор проснулся в своей постели. Умылся у только ему предоставленного умывальника. Позавтракал с… Нет, колечка нет, значит, перекусил по дороге. Выпил кофе», — подумал Рэй. Горло сжалось. Он уже чувствовал, что по кофе станет скучать больше всего. Доктор вытащил стул на середину комнаты и сел. — Как вы себя чувствуете сегодня? — спросил он, протирая очки подолом халата. Стекла в них были модные и тонкие, как стрекозиные крылышки. Рэй показал на свои вещи. — Раскладываюсь помаленьку. Привыкаю. Тихо тут у вас. — Понимаю, вы, наверное, морально готовили себя ко всяким… звуковым эффектам. «Звуковые эффекты. Хороший эвфемизм для плача, криков и стонов», — подумал Рэй. — Тишину даже мои коллеги отмечают, когда приходят. Вы же представляете, к чему они привыкли в своих бесплатных учреждениях, — доктор поморщился, будто унюхав нечто мерзкое. — Шум, гам, антисанитария. Чуть ли не колодки. Нет, нет, у нас так никогда не будет. У нас гуманное заведение. Рэй вдруг осознал, чем именно его забавляла эта фраза. «Все равно что увидеть на торце школы табличку, дескать, сегодня, энного числа энного года был засыпан ров с крокодилами», — подумал Рэй. Он представил свой старый школьный двор, притихшую толпу, директора в парадном цилиндре. Представил «ура», степенные директорские кивки, рукоплещущую толпу, в которой никто, даже самый благочестивый патер, не задавался вопросом, какого черта там вообще был ров с крокодилами и что за душегуб вздумал скармливать им детей. Доктор зашуршал листками, на которых что-то было отпечатано на пишущей машинке. Видимо, показания его сестры — Итак. По вашему мнению, что именно вас мучает? Рэй пожал плечами. — Вы же говорили с моей сестрой. Все, что она сказала, то и есть. — У нее свое мнение. Мне интересно, что вы сами думаете. Рэй поскреб за ухом. — Ну, допустим, для начала это моя забывчивость, — он щелкнул футляром и показал Бернсу очки. — На неделе, наверное, вспомню, что дома оставил. — Если что, вы всегда можете попросить сестру вам передать. Вообще у нас визиты родственников раз в месяц, числа двенадцатого, но тут еще от погоды зависит. Сами понимаете, живем за городом, зимой не всем удобно добираться… Да. Он понимал. Рэй мог себе представить, как февральские метели шумят день за днем, закрывая деревья, стену, развалины за окном. —…но в случае чего вы можете написать ей письмо когда угодно. «Написать когда угодно, конечно. Попробовать вывести в обратном адресе «Пурфлитская психиатрическая лечебница» и не разрыдаться», — подумал Рэй. — А как у вас со сном, Рэй? Не бывает бессонницы, или, наоборот, лишней сонливости? — В последние месяцы мне все время спать хочется. Читать не получается, на страницах сосредоточиться не могу. Работать тяжело. — А кем вы, собственно, работаете? — Работал. Преподавателем. — Вы уволились? Рэй усмехнулся. — Отпуск по причине болезни с последующим увольнением, — отчеканил он тоном деканатского секретаря. — Так и сказали, что с увольнением? — Не сказали. Такое обычно не говорят. — Тогда почему вы так уверены, что вас уволят? Рэй раздраженно моргнул. Конечно, уволят, что тут объяснять. Когда преподаватель посреди лекции начинает говорить на неизвестных языках, а потом ложится в «санаторий» на неопределенный срок, его обычно… — Потому что незаменимых нет, а читать кто-то должен. — А что именно вы читали, если не секрет? — Историю древнего мира. Философию иногда. Бернс достал блокнот и поскреб по бумаге карандашом. — Любопытно. «Любопытно, как же, — подумал Рэй сердито. — Пару лет назад ты бы у меня на задних партах спал, перед друзьями бахвалился, что философия тебе ни к чему. А потом в конце семестра декан бы попросил сделать что-нибудь с твоими оценками, потому что, профессор Мериотт, у молодого человека же такой потенциал». — И вы жили один, так? — Да, один. Ну, сестра заглядывала, когда могла. Из прислуги только женщина одна приходила, прибраться, приготовить чего по мелочи. — В том, чтобы следить за собой, за хозяйством, у вас были трудности? Рэй молча показал на свои сальные волосы. Когда он в последний раз мылся? Неделю назад? Две? Меньше месяца, в этом он был уверен. А что до хозяйства, какое у него, к черту, хозяйство? Конгломерат грязных кружек и тарелок с плесенью? — Может, это старость, — сказал он, убирая очки в тумбочку. — Вы чувствуете себя стариком? Бернс перелистнул страницу. С запасным карандашом за ухом он был похож на одного из тех безызвестных художников, которые кучковались на парковых скамейках, пытаясь запечатлеть лужи и радужных голубей. У его виска подсыхало пятнышко мыльной пены. «Сколько ему? Точно не больше тридцати. Двадцать восемь? Двадцать девять? Во сколько они там заканчивают, врачи-то?» — задумался Рэй. — Не то чтобы стариком. Во мне просто жизни мало осталось. Так, на донышке что-то болтается. Она у меня ушла черт знает на что. — А на что, если подумать? — На работу и всякие мелочи. — А что-нибудь еще? Ваша сестра говорила, кроме нее, у вас семьи нет. Быть может, у вас есть какие-нибудь хобби? Клубы? Животные домашние? Рэй смутился. Он догадывался, что она там наговорила. Ее голос завсхлипывал в голове: «У него там как по считалочке. Сначала муха, потом паук, потом скворец…» — Из хобби я только бабочек собирал, но это так, ничего серьезного. В клубы, разумеется, ходил. Там удобно. Платишь раз в месяц, можно прийти, посидеть. Кормят неплохо, — доктор посмотрел на него немного странно, и Рэй продолжил, чтобы его не обвинили в бессвязности. — Сестре и служанке этим докучать не хочется, а в ресторанах выбирать тяжело, да и дорого там. — А что насчёт домашних животных? Он сглотнул. — Кошки у сестры меня обычно принимали спокойно. «Да, принимали, — шепнуло ему что-то насмешливое. — С чаепитием и пирожными. Салфеточки к твоему приходу гладили». — Она рассказывала, что как-то раз зашла к вам, а вы держали в руках котенка и плакали? Говорили, что с ним не можете? Рэй помнил. Котенок был черный, очень ушастый, с голубыми глазами. Они у котят у всех до какого-то возраста голубые. Рэй помнил, как взял его в руки. Котенок посмотрел на него, открыл рот и пискнул, тоненько и жалобно, чудовищно похоже на… Рэй затряс головой. — Я не могу. У котят жизнь забирать не могу. Они пушистые. Они пищат. В лице доктора ничего не изменилось. Так, на полсекунды приподнялись ресницы, распахнулось что-то в крошечных зрачках. «Скучно тебе здесь, — понял Рэй. — Конечно, скучно. Кто же в твоем возрасте захочет с утра до ночи возиться со слабоумными стариками». — Их же всегда можно утопить, к примеру? Чтобы не пищали? «Экий ты живодер. Вот что вивисекция с людьми делает», — подумал Рэй и покачал головой. — Нет. Нет, так нельзя. — А если какое-нибудь другое животное? Которое не пушистое? Которое не пищит? — С насекомыми проще. С мухами там, или с бабочками. Но в них жизни мало, приходится культивировать. — Культивировать? — Ну, накапливать. Я проводил пару опытов. — А вы бы могли их для меня повторить? Опыты эти? — Для этого материалы нужны. — Какие, если не секрет? — Ну, банки там. Обычные, стеклянные. Марля. Сахар. Воды немного. Доктор покивал, записывая. Рэй увидел краешек чего-то подозрительно похожего на список, но страница тут же перевернулась и закрыла мелкие неровные буквы. — Думаю, на сегодня мы можем остановиться здесь. Больше доктор ничего не сказал. Он просто собрал свои бумаги и зашагал к двери, уже явно задумавшись о чем-то своем. — Что скажете, доктор? — спросил Рэй осторожно. Бернс обернулся, поморгал немного, будто не сразу его расслышал. — О чем именно? — Ну, какая у вас картина получается? Доктор наморщил лоб и еле заметно качнул головой. — Для этого одной беседы всё-таки маловато. Но, мне кажется, все не так плохо. Точно не раннее слабоумие. Мне кажется, надежда есть. Рэю не хотелось знать, сколько раз на дню ему приходилось это повторять. — Спасибо, что поделились, Рэй. Доктор дотянулся и пожал ему руку. Ладонь у него была узкая и прохладная. Поверх костяшек шел пунктир из старых, почти незаметных шрамов. — Вам спасибо. Доктор.

***

На елке не было ничего стеклянного или сколько-нибудь острого. Только жестяные игрушки: клоуны, мартышки, очень симпатичный слон с облезлым хоботом. Рядом с ними покачивались ангелочки из наборов «собери сама»: заводские головки из папье-маше, газовые лоскуты для мантий, крылья по трафарету. Дамы делали их на кружке рукоделия, ходили потом довольные, все в блестках и клею. Одна старушка с дрожащими руками показала, как делать парички из ниток, и у ангелов появились косы до пят. Рэй посмотрел на свою кривую картонную звезду с огрызками фольги. Ничего красивее с местными тупыми ножницами он при всем желании сделать не мог. У него за спиной милая девушка, видевшая фей, развешивала гирлянды из цветной бумаги. — На ужин утки будут, — объявила она с гордостью. Ее часто пускали на кухню помогать, «за хорошее поведение». — По ним свечкой прошли, чтоб перышек не было. Там в начинке настоящие каштаны. Рэй представил себе полтора каштана на миску пропитанного жиром хлебного месива. Рот наполнился слюной. Есть хотелось. Ему теперь все время хотелось есть, черт знает, то ли из-за лекарств, то ли из-за бесконечных каш. Он отложил сборник гимнов (хлипкий, прошитый прямо здесь буклетик). На сегодня доктор Бернс позвал кого-то из патронов. Сегодня они будут петь. Разворачивать подарки. Рэй уже знал, что ему достанется свитер и покупное печенье с тмином. Бесполезная крошащаяся ерунда, на которую черта с два что выменяешь. «Лучше б шоколада прислала. Или сыру», — подумал он и облокотился о подоконник. На улице буран выравнивал свежерасчищенные дорожки. Рэй с трудом различал снеговика: угольки глаз и улыбки, торчащие в разные стороны ручки-веточки. Прогулку на сегодня отменили. Распорядок здесь был четкий: Подъем в половине восьмого, полчаса на чистку зубов и уборку. В восемь завтрак и лекарства. В десять обход. В одиннадцать «лечебные процедуры»: долгие скучные беседы с доктором Бернсом, или мытье, или капельницы. В двенадцать — прогулка, по часу каждый день, если куришь, тебе выдают парочку сигарет. Спички, разумеется, остаются у санитаров. Рэй, слава Богу, не курил. Просто делал пару кружков и возвращался на койку, выжимать промокшие пижамные штанины. В час обед. В два сон. В половину пятого полдник. В пять — «социализация». Новая методика. Приходящий пожилой врач сажал их кружком и заставлял их либо рассказывать что-нибудь о себе, либо писать домой письма. В семь ужин. После ужина ничего, пять часов покоя. Можно сходить на один из кружков. Клеить ерунду из папье-маше, плести фенечки из цветных шнурков, или читать Писание. Рэй почти привык к местным библиям с их загнутыми уголками, карандашными пометками и засаленным «Из глубины…». Отбой в десять. День за днем, ни одного календаря, зеркала только в ванных, захватанные, почти ничего не отражающие. Еда без соли, кексики с ложкой джема и сахарной пудрой на день рождения. Место с тусклым утром, неестественным сном-несном, от которого просыпаешься разбитым. С комнатой в конце коридора. Рэй видел ее лишь однажды, когда оттуда вытащили того молоденького соседа-балагура. Бедняге за день до того начало казаться, что вместо санитаров тут бесы. Ничего такого в ней не было. Ну застиранные войлочные стены, ну окошко под потолком, ну цепи с мягкими кожаными наручами или ошейником на конце. Смирительные рубашки хранились в соседней кладовке. Не проходило и дня, чтобы он не видел, как у кого-то закатывались глаза, дрожали руки. Иногда кто-то падал, споткнувшись о кофейный столик, и санитары, ворча, шли их поднимать, доктор Бернс цокал языком. Подбирать дозировку такая морока. Рэй забарабанил пальцами по подоконнику. Все чаще у него бывали дни, когда он просыпался в слезах, дрожа от солнечного света. Тогда он пытался завесить окно одеялом, садился на пол, привалившись затылком к стене, шепча молитвы. Рэй вгляделся в пустое серое небо. Сегодня ужаса не было. Скуки тоже. «А что тогда? — спросил ехидный голосок внутри. — Давай, Бернс же наказал вести дневник настроений» Рэй нахмурился. Странное чувство. Может, сегодня ему дали поменьше? «Не в лекарствах дело. Давай. На что похоже?» Будто в детстве, когда подносишь монетку к магниту и чувствуешь между ними упругую, гулкую силу. Только теперь не в пальцах. В груди, в суставах, вообще во всем теле. Голова гудела. Перед глазами пульсировала, сгущалась темнота. Ему захотелось забраться на подоконник с ногами, прильнуть к стеклу, но он просто вытянул руку. Ладонь обожгло холодом. — Приходи ко мне, — сказал его язык глухо. — Я не могу так больше. Приходи ко мне. Что-то вязкое шевельнулось пониже сердца. Темнота хлынула на него, залила совсем, и Рэй наконец-то понял, к чему она потянулась. Свечка на блюдце, тканевые своды вокруг. Губы сами шепчут нужное имя. Огонек гаснет, и голос, лукавый, проклятый, родной, смеется, говорит ласково: «Ну ты и способ выбрала, голубушка». Он пришел в себя на полу перед окном. Бернс уже склонился над ним, открыл рот, чтобы… — Душно просто. Я пойду к себе? Все хорошо, правда. Голова болит просто, — затараторил Рэй, зная, что его не станут слушать, что будет шприц, будет ампула, сон до заката. За окном вились хлопья липкого, очень рождественского снега.