Негатив пророка

У подвального окошка сидит черный кот с белыми лапами, белой манишкой и белым же кончиком хвоста. В гримерке перед ним доктор застегивает рифленый воротник. Человек за его плечом оборачивается, улыбается черному коту с едва заметным кивком. Тот не отвечает. Черный кот исчезает, только когда труппа переливается в соседний зал. Он проходит по кромке парка, там, где погуще шелест и кусты. В углу у ограды лежит куча проросших поленьев. Черный кот запрыгивает сначала на них, потом на угловой столб и пропадает в тени за мраморным шаром. Он выходит совсем на другую ограду: белоснежную, с рядом металлических завитков. Черный кот проходит поверх них, перебирается на яблоневую ветку и замирает напротив окна. Плечи леди Кэтрин розовеют среди одеял и подушек. Она спит. Лорд Артур выпрямляется над умывальником, смахивает с пальцев красноватые капли. Он смотрит на свою жену. Вэл приседает на ветке, поджав под себя лапы. Лорд Артур снова отворачивается к умывальнику, берет с подставки щетку и кусок бледно-лилового мыла. Он трет руки тщательно, выскабливая все загустевшее и красное из-под ногтей. После этого он гасит свет и ныряет под одеяло, выдыхает, когда леди Кэтрин приобнимает его сквозь сон. Теперь в особняке горит только одно окно: это служанки домывают оставшуюся после ужина посуду. Вэл растворяется среди листвы, не дослушав их шепотки и молитвы. Он перебирается с ветки на ветку, останавливается напротив второго окна. Оно приоткрыто. За ним профессор Викандер сидит над картонными папками и стопкой лохматых листов. Рядом с ним горит керосинка. Профессор снимает с носа очки, откидывается на спинку кресла, потирая переносицу. В его зрачках пляшут голодные красные огни. На другом конце библиотеки что-то шевелится. Студент старших курсов прикрывает за собой дверь, крадется между шкафов. С подола его пальто падают крупицы засохшей грязи. — А, здравствуйте, дружочек. Ну-с, с чем сегодня пожаловали? — восклицает профессор, блестя клыками. У бедняги студента дергается кадык. — Там два тела, — шепчет он едва слышно. — Мужчина, двадцать четыре года, и мальчик пятнадцати лет. Оба похоронены сегодня. Вэл поводит ушами. Мертвая кровь от расхитителей могил. Легкая пища для совести, но не для кошелька. И уж точно не для вампирского желудка. — Чудесно, замечательно, дружочек! Большое вам спасибо, что приняли… — мурлычет профессор, поднимаясь из-за стола. Студент кивает, опустив глаза. Под его ногтями чернеет траурная каемка. — У меня к вам будет еще одна просьба, так, по мелочи… Профессор кое-как складывает листы в папку, завязывает все двойным узлом. — Идите сюда, — говорит он тихо. Студент морщит лоб. «Не додавили, — думает Вэл. — Нужно чуть-чуть тон подправить». Профессор поднимает голову. — Идите сюда, герр Хаттер, — повторяет он звонко и строго. Студент пошатывается и делает шаг к столу. Вэл проскальзывает мимо двух изогнутых веток, похожих на бычьи рога, и спрыгивает в мраморную вазу. В ней давно уже нет ни цветов, ни травы, только притоптанная сухая земля. Вэл вытягивает шею. Его ваза стоит в углу полукруглого балкона. За двойной стеклянной дверью проступает зал: зажженный камин, картежники за дальним столом, бугристые кресла из бордовой кожи. Клуб для зажиточных джентльменов. Один из гостей приоткрывает дверь и выбирается на балкон вместе с облаком табачного дыма. Вэл недовольно шевелит усами. Квинси Морис зажигает бог весть какую по счету сигариллу, затягивается, глядя в летнюю ночь. Далеко у пристани пыхтят пароходы с вызолоченными лапчатыми колесами. Над ними покачивается толстощекая луна. — Что, Квинси, брат, опять заскучал? Квинси Морис не вздрагивает, когда чернобородый джентльмен хлопает его по плечу. — Все о той английской леди, что ли? Да полно тебе, брат, мало ли на свете англичанок. Среди них, думаю, даже леди остались. Если очень поискать. Джентльмен гулко смеется. Квинси улыбается ему в ответ. — Да, Генри. Ты прав. Надо просто очень поискать, — говорит он задумчиво. Квинси Морис сжимает в зубах сигарету, закладывает руки за спину и, не оборачиваясь, возвращается в зал. Чернобородый джентльмен медлит, шаря по балкону глазами, наконец замечает мраморную вазу. — Мое почтение, господин наш коточек, — джентльмен отдает ему честь, показывает один кривой клык. Вэл помахивает хвостом. Вольно, мол, иди. Джентльмен повинуется тотчас же. Вэл шагает за мраморный ободок. Его когти цокают о черепицу дома, который он видел пару раз, гуляя по лондонским улицам. Дорогу он тоже помнит: обогнуть две печных трубы, пробежать по проложенной между крыш доске, забраться на ящик — и вот оно: широчайшее окно во всем районе. «Помнится, он говорил, что раньше отдавал за эту студию половину своего месячного пансиона», — вспоминает Вэл. Хозяин этой студии, давно выкупивший ее за порядочный гонорар (одному коллекционеру запала в душу та одалиска в огненном хитоне), перебирает ворох набросков. — Наверное, зеркало все-таки будет держать девочка. У торговки пирогами из соседнего кафе очень милая дочь. Вот, как думаете? Фредерик Эйтаун протягивает листок в сторону тахты. На ней Макс выпускает из губ сигарету. — А она не лишнего светленькая для гарема? — спрашивает он. Эйтаун присаживается с ним рядом. — В этом и соль. Подрастающая невольница? Смена поколений в гареме, понимаете? — объясняет он, робея. — Ну, если так, то конечно… Макс откладывает листок в сторону и поднимает с тахты узел какой-то ткани. — Что, продолжим? Или хватит на сегодня? Эйтаун кивает, вскакивает на ноги. — Еще часок буквально, — тараторит он, уже вернувшись к мольберту. — А потом можем поужинать где-нибудь. Я знаю тут рядом очень хороший ресторан? Макс становится на небольшое возвышение, разворачивает ткань. — Может быть, может быть… Правда, у одного джентльмена на меня сегодня уже были планы… Эйтаун не отвечает. Карандаш слегка подрагивает в его пальцах, но Макс делает вид, что ничего не замечает. Он наклоняет голову набок, слегка оборачивает вокруг нее платок с бухарским узором. Складки мягко струятся на его халат. Через минуту, когда Эйтаун уже вовсю скрипит карандашом, Макс все-таки смотрит в окно. Вэл жмурится на него довольно. Макс подмигивает ему в ответ, не меняя позы. «Иди, господин коточек, — говорит он всем своим видом. — Как видишь, это надолго». Вэл выжидает еще немного и спускается на улицу по лестнице местной голубятни. Он потягивается, зевает во всю пасть. Последний пункт сегодняшнего обхода щекочется, как мышь под животом. «Мистер и миссис Бауэр. Не нужно оно им, — решает Вэл, жмурясь. — И мне это не нужно». Он выпрямляется во весь рост, выше, выше, до самой крыши этого новенького дома, делает прыжок. Какой-то несчастный констебль замирает между его лап. Вэл фыркает. На кончиках его усов вспыхивают искры, и констебль бредет мимо, чертыхаясь. Мало ли что померещится среди ночи, особенно подальше от фонаря. Вэл идет по этой улочке, щекоча хвостом особняки. Прохожих здесь нет. «Не в это время», — думает Вэл, уже готовясь развернуться, и тут из-за двери высовывается чья-то рука в парадной перчатке. Джентльмен спускается с крыльца, оглядывается по сторонам. Его пальцы барабанят по карману. Джентльмен полуоборачивается, задирает голову, всматриваясь в единственное открытое окно. Вэл подбирается к джентльмену поближе, выставляет вперед лапы. Джентльмен расхаживает между их подушечек, опустив голову, задумавшись. Вэл облизывает клыки. Как всегда. Дома четыре болтливых дочери, наскучившая жена, где-то далеко еще сын-гимназист с паршивыми отметками. А совсем рядом, меньше чем в получасе езды, такое хорошее заведение с густо-розовым светом и густо-розовыми девушками не старше двадцати пяти лет. — Опять из дома вывалился. Вэл улыбается. Этот голос грохочет над мостовой, от потускневших фонарей до перевернутой урны. Место между его лапами накрывает тень. Джентльмен замирает, накручивая ус на палец. Он не видит, как над ним склоняется голова с блестящими черными перьями. «Только на бровях перья седые. Даром что у воронов не бывает бровей», — думает Вэл и шевелит лапами. Джентльмен снова начинает бродить туда-сюда, как заводной. Клюв щелкает у самого уха. Огромный ворон хмурится на Вэла, распушив крылья. — Не играйся с ним. Он не еда. Вэл улыбается. Его голос до сих пор не изменился. Это все тот же голос праведника из иудейской пещеры, римского мученика, монаха, профессора философии и античной истории. «Все тот же хмурый и родной», — думает Вэл. — А кто же он тогда? Ми-и-илый? — спрашивает он, ширя зрачки. Рэй тюкает его клювом по темечку. Несильно. Не больно совсем. Вэл все равно валится на мостовую, животом кверху, прижимает лапы к груди. — Сжа-а-алься, ми-и-илый, пощади… — тянет он, пока Рэй берет джентльмена за шкирку и бережно переставляет на крыльцо. Джентльмен со вздохом берется за дверную ручку и пропадает в темном коридоре. — На недельку ему совести хватит. И то хлеб, — говорит Рэй, прикидывая, оглядывается на Вэла. Тот выгибается в лунном свете, показывает свой белоснежный живот. Рэй щелкает клювом, будто сплевывает. — Дурачишься, как котенок, — ворчит он, качая головой, и шагает дальше, по залитой серебром улице. С его крыла падает одно-единственное перо. Вэл ловит его одной лапой, сдувает лениво. Пускай летит. Щекочет правосудие какому-нибудь художнику или поэту. Вэл поднимается, потягивается до хруста, так, чтобы прочувствовать каждый позвонок под шкурой. Рэй медлит у угла. Рэй его ждет. Вэл трусит за ним следом. Там, где его лапы касаются мостовой, распускаются розы.