Цитрусовый дом

      «Да, Гарри был… необычным ребёнком» — к сожалению, осознание данного факта для Тёмного Лорда наступило лишь в тот самый момент, когда пущенный им луч Авады отрикошетил от младенца, словно брошенный в порыве гнева камень от бетонной стены. О применении им Непростительного свидетельствовала лишь неглубокая кровоточащая рана на лбу малыша и боль, мгновенно пропитавшая собой каждый миллиметр вокруг. Комната окрасилась ядовитой зеленью всего на секунду, а после была поглощена клубящейся по углам густой темнотой. Едкий цвет осел кислотой на кончике языка, вызывая приступы отвращения.       Это мгновение показалось Волдеморту целой вечностью.       «Ради этой вечности ты так яро сражался, Том? — голос треклятого Дамблдора, так не вовремя возникший в сознании, доводил до бешенства и паники одновременно. Он заставлял нервно сжать пальцами волшебную палочку, почти до заметного хруста белоснежной древесины, и растерянно оглядеться. Всё вокруг было поглощено мраком, но глаза мальчишки, словно в насмешку, сияли тем самым оттенком смертельного проклятия. Ребёнок без остановки рыдал, размазывая по лицу маленькими ручками алую кровь — Ради этого ты стольких лишил жизни?»       Это было впервые, когда Том испугался отводить взгляд.       Ему казалось, что всё вокруг предательски замерло. Время остановилось, а сам волшебник словно тонул в нём, с каждым мгновением всё ближе и ближе приближаясь ко дну. Задыхаясь от невозможности вдохнуть кислород, Волдеморт продолжал стоять на месте, прожигая обезумевшим от безысходности взглядом плачущего мальчишку.       «Наверно, не стоило так церемониться, — запоздалая мысль в голове звучала поучительной интонацией Нагайны, вызывая некий трепет внутри, даже не смотря на всё разочарование от сложившейся ситуации — Достаточно было просто свернуть отпрыску Поттеров шею, прямо голыми руками».       Оскалившись в безумной улыбке, Реддл представил данную картину. Да, это было бы замечательно. Почти так же чудесно, как и наслаждаться испуганным взглядом Альбуса, с брошенной головой того самого избранного у его ног. Лорду даже жаль, что столь приятные фантазии омрачает нависшая над ним смерть. Да, это была именно она, и Реддл больше не мог притворяться, что ничего не происходит. Тело колотила крупная дрожь, словно от лихорадки, а разум рвала на части нарастающая с каждым пропущенным вдохом боль.       Том не хотел так умирать. Точнее, он до последнего верил в своё бессмертие, но, кажется, настало время взглянуть правде в глаза. Факт того, что его наследию суждено вот так нелепо пасть, вызывал приступы удушающего смеха и боли в груди.       В тот дождливый осенний вечер, нависая над телом Лили Поттер, Волдеморт мог надеяться лишь на то, что смерть его будет милосердной.

***

      Сколько бы Петуния Дурсль не закрывала глаза на чересчур предвзятое отношение Вернона к людям, искренне считая это нормальным, она не могла временами не замечать тех самых изменений. Иногда, невольно концентрируясь на его скверном характере и весьма капризном нраве, женщина с трепетом в душе ощущала в них мимолётные приливы любви. Это было подобно внезапным ярким вспышкам, что блеском отражались в его строгом взгляде. Мгновение, и вот он с пониманием улыбается опоздавшему на целый час мальчишке-курьеру, даже оставляя ему скромные чаевые. Это занимает лишь несколько секунд, но женщине и этого достаточно, чтобы сделать свои выводы.       Кажется, семейная рутина способна усмирить любой скверный нрав. Даже характер Вернона.       На данный момент, сидя в уютном кресле в гостиной, пока небольшой дождик мерно отстукивал незатейливый ритм о стекло, она не могла не любоваться представленной её взору картиной. Глава семейства, полулёжа и явно не в самой удобной позе, заснул на диване, бережно обнимая их годовалого сына. Дадли тихонько сопел, свернувшись калачиком на груди отца, немного вздрагивая во время очередного громкого всхрапывания мужчины.       Это было нормально, думала она.       Правильно.       Петуния сейчас могла без сомнения сказать, что, даже не смотря на временное нестабильное финансовое положение своей семьи, она чувствовала себя самым счастливым человеком на свете.       Увлечённая семейной идиллией, женщина не сразу заметила, что к звуку стучания воды о стекло добавился ещё один. Три неуверенных, тихих удара о древесину. А после вновь тишина, нарушаемая дождём и тихим, успокаивающим шумом находящегося на кухне радио.       Слегка задремавшая Петуния не сразу догадалась, что внезапный звук прозвучал со стороны входной двери. Лёгкая, неизвестно откуда взявшаяся паника, без особого труда заполонила разум женщины, заставляя мгновенно проснуться. Недолго поразмышляя над тем, не приснилось ли это, она медленно, стараясь издавать как можно меньше звуков, поднялась с уже насиженного места и направилась проверить свои слегка тревожные догадки.       Лишь на мгновение задержавшись у двери, она немного приоткрыла её и выглянула наружу, стараясь рассмотреть в темноте источник недавнего шума. Сознание едва-ли не оставило в миг побледневшую женщину, стоило ей поймать взгляд до боли знакомых зелёных глаз.       Совсем скоро в доме по адресу «Тисовая, четыре» царила полная неразбериха. Вернон, с явным неверием и нарастающим раздражением, сжимал в руке помятый его стараниями лист пергамента, перечитывая письмо, кажется, уже в сотый раз. Он отказывался верить в происходящее, а неясного рода тревога лишь подливала масла в огонь.       Петуния же укачивала на руках пришедшего в себя и начавшего рыдать младенца, оставленного небезызвестным ей стариком в дождливую погоду на пороге их дома. Ребёнок, словно чувствуя нависшую над всеми гнетущую атмосферу, отказывался успокаиваться, плача и размазывая по лицу не перестающую выступать с раны кровь.       Во взгляде Петунии читалась смесь жалости и отвращения, что в скором времени переменилась обречённостью. Видимо, не судьба её жизни быть нормальной, глупо было даже надеяться на это. Слёзы не переставали течь по щекам, пока женщина пыталась успокоить младенца и, кажется, саму себя.       Единственный, кто этим вечером не чувствовал себя подавленно, был малыш Дадли, что крепко спал на диване, совершенно не обращая внимания на плач незнакомого ему ребёнка.