Цитрусовый дом

      Жить всегда так больно?       Если да, то Гарри наверняка завидует своим покойным родителям. Ему всё чаще становится неловко от подобных мыслей, но и игнорировать их он больше не в силах.       — Откуда он у тебя?       Люди любят на него пялиться. А ещё больше обожают до неприличия громко шептаться за его спиной.       — Не делай вид, что оглох, — Гарри уже семь, но внешне он дотягивает от силы до пяти. Дадли же выглядит немного старше своих лет, неподъёмной стеной возвышаясь над загнанным в угол Поттером, — мой подарочек, да?       Рука старшего сгребает в охапку отросшую чёлку Гарри, тем самым открывая вид на шрам.       — И не мечтай, — мальчишка шипит в ответ, словно придавленная лопатой змея. Ему почти физически больно от того, что он и сам без понятия о происхождении данного объекта на собственном теле.       — Тогда откуда? — большой палец грубо проводит по контуру, тем самым вынуждая Гарри сделать резкий выпад вперёд, слегка отталкивая от себя Дадли. Секундного замешательства старшего вполне хватает для удачного побега.       Дадли никогда не наведывался в чулан Поттера. Это было их негласное правило, что действовало уже почти два года. Гарри был благодарен кузену за этот уступок и поэтому гнал от себя мысли о том, что неплохо было бы однажды плюнуть тому в тарелку.       Поттеру всего семь, но он уже подозревает, что с ним что-то не так.       Дадли с Верноном его открыто недолюбливают, хоть и пытаются чаще всего делать вид, что Гарри просто не существует. Петуния же наоборот уделяет слишком много внимания, контролируя каждый второй шаг. Поттер не был уверен в причине столь обширного интереса в свою сторону от женщины, но против ничего не имел. По крайней мере до того момента, пока она не начнёт лишать его свободного времени и личного пространства на постоянной основе.       Гарри уже восемь и он понимает, что является ненормальным.       От осознания данного факта неприятно щемит в груди и предательски слезятся глаза. Петуния добросовестно пытается слепить из племянника образцового человека, но всё безрезультатно, словно она лепит из далеко некачественной глины. Гарри не винит её, он видит как женщина старается, но раз за разом, к сожалению, терпит неудачу.       Поттер думает, что, возможно, он сам не хочет меняться.       Странного в жизни мальчишки становиться неприлично много, но Гарри вполне готов с этим смириться. Хоть иногда его и пугают необычные способности, но особого вреда они ещё никому не принесли.       Петуния же всё чаще бросает на своего племянника тоскливые взгляды, но смотрит словно сквозь него — прямиком в собственное прошлое. Возможно, это знак смирения. Кажется, она окончательно потеряла веру в то, что способна изменить данную реальность.       Гарри иногда разговаривает в саду со змеями и искренне не считает это странным. Они хоть и глупы, но зато не осуждают. Соседи же смотрят косо и выглядят при этом довольно сострадающими. Гарри знает, что они просто не способны всего понять.       Он давно смирился с жизнью в чулане и обноскам с плеча Дадли. Поттер понимает, что это для его же безопасности и сбережения семейного бюджета. Странное происходит слишком часто, а переждать выбросы в небольшой комнатке без большого количества мебели куда безопаснее. Да и каждый раз после подобных случаев покупать новую одежду, в замен испорченной старой, было более чем нецелесообразно.       Мальчишка ежедневно помогает тёте управляться с садом и готовкой, чем хоть немного радует женщину. Это для них словно имитация нормальности, что позволяет ненадолго игнорировать происходящее прямо под их носом.       Соседи продолжают косо смотреть, сверстники же считают его фриком. Гарри не пытается никого переубедить. Он лишь продолжает ходить в школу и добросовестно выполнять домашние задания, игнорируя местных выскочек. Иногда ему приходится в буквальном смысле сбегать.       Поттеру девять, но он уже устал от подобной жизни.       Гарри хотел, чтобы его просто оставили в покое.

***

      Умирать больно?       В детстве Том думал, что это как уснуть, только без возможности когда-либо вновь ощутить тепло. Он искренне не понимал, почему спящих людей скидывали в ямы, а после засыпали землёй, словно это был мусор. По крайней мере, так данный процесс описывали более старшие дети, что сбегали с приюта посмотреть на погребение и взять со свежих могил оставленные сердобольными жителями скудные угощения.       Понятие «смерть» Тому объяснили слишком поздно, когда ему было примерно лет пять. Приблизительно тогда он и узнал, что эта участь ожидает абсолютно всех и её невозможно отсрочить, когда придёт время.       Реддл тогда решил, что это полнейший бред.       После, во времена учёбы на первом курсе, Том считал смерть чистой, вечной агонией. Словно тело до неприличия медленно пропускали через огромную мясорубку, перемалывая плоть и кости в едкую, сухую пыль, что слоем горечи оседала на губах. Он был уверен, что боль была подобна Адскому Пламени, которая бесконечно уничтожала тело и разум изнутри.       Том искренне верил, что был прав.       Он перестал верить в собственную смерть на шестом курсе, когда создал свой первый крестраж. Эйфория от осознания содеянного перекрывала отголоски сожаления об убийстве грязнокровки. Они тихо скреблись где-то в ошмётке души, что навсегда осталась запечатана в дневнике.       Реддл искренне не верил в свою смерть до того момента, пока не повстречался с ней лично.       Сейчас же он знает, что умереть — это словно дрейфовать в необъятном, молчаливом океане, в котором вместо воды о скалы разбиваются волны из клубящейся уютной тьмы. Они пробираются в лёгкие подобно дыму, принося долгожданное умиротворение и желание никогда больше не просыпаться. Короткие моменты бодрствования же сопровождались тишиной, слабостью и чувством одиночества. Они не приносили ничего, кроме ощущения пустоты и образа ярко-зелёных глаз, что навсегда остались запечатлены в памяти.       Мужчина и не надеялся, что когда-либо удастся их забыть. Даже если очень сильно этого захочется.       Теперь они ассоциируются со смертью.       Прочие же воспоминания словно кружились рядом, вне сознания, и как бы по-началу не старался Том, он не мог до них даже дотянуться. Без возможности сосредоточить на непрерывно движущихся объектах взгляд, он тонул в темноте, даже не слыша собственного сердцебиения. Блики от воспоминаний, подхваченные очередным потоком прохладной жидкости, оседали на волосах и коже, окрашивая их в расплавленное золото.       Неизвестность уже не пугала. По крайней мере, до того момента, как он стал слышать чьи-то голоса.       Сперва они ощущались отголосками прошлого, словно давно забытый, приятный сон. Они были якорем, что позволял хоть на мгновение почувствовать себя живым.       Реддл всё чаще задавался вопросом… А мёртв ли он на самом деле?       Звуки со временем нарастали, они звучали грубо, жалостливо, временами даже дерзко. Их было бесконечное множество, и эти голоса явно не могли принадлежать одному человеку. Том был благодарен, что его тело совершенно ничего не чувствует, иначе наверняка от этой какофонии резких звуков у него разболелась бы голова.       Множество голосов, но выделялся среди прочих лишь один. Он звучал немного громче, отчётливее и явно принадлежал ребёнку. Иногда казалось, что его обладатель стоит прямо за спиной, с грустью взирает себе под ноги и тихо молит о помощи.       Если бы у Тома было сердце, то оно наверняка бы сжалось от этого болезненного тона.       Вскоре последовали и воспоминания (?). Реддл не был уверен, принадлежали ли они ему, но яркие, ожившие в сознании образы приносили немного тепла в его нынешнюю прохладную обитель. Он снова говорил со змеями и это было почти что больно. Не телу — душе.       У него всё ещё была душа?       Том не знал, как долго он здесь находится, но был более чем уверен, что скоро сможет отсюда выбраться.       Он будет следовать за голосом.

***

      Гарри мечтал о друге. Одиночество плохо сказывалось на людях, и мальчишка узнал об этом, наблюдая за старой кошатницей, живущей в двух кварталах от их дома. Он не хотел следовать её примеру, но и найти друга оказалось более чем проблематично. Клеймо изгоя красовалось на нём, кажется, с самого рождения, отпугивая потенциальных приятелей.       Иногда Гарри думал, что уподобиться старушке Фигг — его нелёгкая судьба. Но Поттер не позволял себе отчаяться прежде, чем заведёт свою первую кошку.       Однажды Дадли сказал ему, что найти друзей у Гарри получится только в том случае, если он внезапно забудет всю ту фриковскую хрень, что засела в его голове. Поттер тогда посчитал это личным оскорблением, но благоразумно промолчал. В глубине души мальчишка понимал, что кузен как всегда оказался прав, тем самым болезненно задев что-то внутри.       Но меняться Гарри не собирался, в чём и была главная его проблема. Дурсли его странности, кажется, более-менее приняли, ведь с возрастом их становилось всё меньше и меньше. Тело взрослело и мальчишка уже мог сдерживать в узде большую часть всплесков магии.       Гарри не был дураком и понимал, что может делать намного больше вещей, чем все остальные вокруг вместе взятые. Он надеялся, что вскоре научится полностью контролировать свою силу, а не только сдерживать её. Тогда он наверняка найдёт себе друга.       Гарри десять и он даже не подозревает, что будущий друг уже его ищет.