Сдавайся

На следующий же день Лёха проклял всё на свете. Он проспал, автобус еле плёлся в тягучей каше машин, размазанных по шоссе, небо пасмурно хмурилось над головой, обещая настоящую осень, а кабинет 2А оказался абсолютной загадкой блядского мироздания: он стоял в расписании напротив первого в тот день урока химии, но его не нашлось ни на втором этаже, ни затесавшимся среди других кабинетов первого этажа, где обычно отыскивалась самая странная нумерация. Лёха в панике обежал этаж за этажом, внимательно читая надписи, но за тридцать пятым кабинетом третьего этажа шёл тридцать шестой, за двенадцатым — стабильно тринадцатый, нигде не было подменыша с маркировкой 2А, даже напротив учительской. В коридорах же к этому моменту уже было абсолютно безлюдно — от первого урока утекло семь минут, и с каждым мгновением пропуска капало всё больше, а Лёха был совершенно один в словно вымершей гимназии. В порыве отчаяния он, сжав и разжав несколько раз кулаки, чтобы собраться с духом, даже осторожно поскрёбся в тяжёлую, обитую искусственной кожей дверь учительской и спросил у какой-то обнаруженной там пожилой дамы, где он мог бы найти кабинет 2А. Та посмотрела на него с пониманием и подсказала, что кабинет химии можно было найти на пятом этаже по задней лестнице, рядом с запасным входом в актовый зал. Этого Лёха не мог угадать никак. Да кто вообще это придумал? Почему 2А, в конце-то концов? Взбегая на гудевших после вчерашнего волейбола ногах на пятый этаж, он мысленно обматерил всех, от планировщиков до составителей расписания, и особенно тех, кто решил, что его можно было не предупреждать о существовании треклятого 2А. В конце концов, вот тут Матвей мог бы и помочь, если бы, конечно, был нормальным старостой, а не такой сукой, каким Лёха иногда успевал его увидеть. Пидорасами в качестве оскорбления Лёха не называл людей принципиально. Дверь кабинета 2А оказалась максимально неприметной рядом со здоровенной дверью актового зала, и Лёха с упавшим сердцем постучался и заглянул. Его уже не раз в это утро посещала предательская мысль, что, может, стоило вообще пробить этот урок и не начинать знакомство с химичкой вот так, но было поздно, да и вряд ли бы та оценила. Учителя, при том, насколько обычно ругались на опоздания, как правило относились к ним на порядок снисходительнее, чем к прогулам. Лёха был готов к чему угодно, заходя в класс, и набрал в грудь воздуха, как перед затяжным прыжком в воду, но только не к тому, что хорошенькая молодая девушка с заплетёнными русыми волосами улыбнётся ему, переминавшемуся на пороге, и без лишних вопросов велит пройти и найти себе место. — Простите за опоздание, — начал он, выискивая глазами свободный стул, но та только кивнула и махнула рукой. — Просто больше, пожалуйста, не опаздывай, — довольно сдержанно сказала она, но дальше взгляд её лучерзарно-светлых глаз неуловимо смягчился. — Горелов, верно? — уточнила она и после Лёхиного кивка продолжила. — Я так понимаю, ты не знал, где кабинет. Не ты первый, каждый год одно и то же. Лёха честно кивнул, невольно насторожившись, повстречав такое сочувствие и понимание от незнакомой учительницы. Химичка ещё раз едва заметно улыбнулась, и её светлые глаза улыбнулись тоже. В этот момент у Лёхи в мозгу, наконец, что-то щёлкнуло, подсказывая, что, похоже, это и была та самая молодая учительница, на которую запал Слава. Честно говоря, его можно было понять, насколько, конечно, Лёхе вообще было доступно понимание подобных вещей. Марина Владимировна была невероятно хорошенькой и больше походила на фею, отчего-то спустившуюся на грешную землю гормональных школьников. Марина Владимировна тем временем перевела взгляд и с поразительной цепкостью впилась глазами в Матвея, развалившегося со скучающим лицом за одной из задних парт. — Красновский, — без всякого перехода начала она обманчиво мягко. — Мне казалось, что помощь новым ученикам входила в список обязанностей старосты, когда я последний раз проверяла. Или что-то изменилось? Почему у тебя одноклассник потерялся? Матвей прищурился в ответ, чуть вскидывая подбородок, и Лёха, занявший свободное место рядом с Олей и достававший учебники, даже прервался и невольно уставился на Матвея словно на картину неотвратимого крушения поезда. Матвей так вызывающе не держался ещё ни на одном из уроков, ни с одним из учителей, и обычно все с него пылинки сдували, явно привыкнув умиляться тому, насколько Матвей выглядел славным, способным мальчиком с хорошим характером. Как тот умудрился сцепиться с молоденькой химичкой, которая, кажется, и правда была очень милой? Происходящее выглядело как абсолютная загадка. Но тем не менее Матвей пару секунд посидел, сверля её тяжёлым взглядом, и только потом с неохотой кивнул, с явным усилием натянул на себя маску смиренного агнца и покаялся: — Простите, Марина Владимировна, недоглядел. Она, склонив голову набок, побарабанила ногтями по столу, а затем сказала: — Ты не передо мной извиняйся, а перед своим товарищем. Со слова “товарищ”, прозвучавшего как из книжки про пионеров, Лёху, если честно, передёрнуло. Матвей же покивал с написанным на лице предельным раскаянием, явно входя в привычную роль. Пауза затянулась, и Марина Владимировна вскинула бровь: — Это не для красоты было сказано. Я прошу тебя перед ним извиниться. Было видно, как в этот момент у Матвея закаменели плечи и спина, он замер и как-то подобрался, а потом безошибочно повернулся к Лёхе, сидевшему от него через ряд наискосок и впился взглядом светлых, замерших, как у рептилии, глаз, и взгляд этот прожигал практически насквозь. Под этим взглядом хотелось передёрнуться, а лучше забиться в такую узкую глубокую щель, где его эта злоба тебя не найдёт и не догонит, чтобы вгрызться до самых костей. Кажется, не прошло и недели, как он первый раз кого-то всерьёз выбесил, и из всех людей это оказался человек, пожалуй что, с самыми щедрыми рычагами давления в классе. Ну великолепно, хули скажешь. — Прости, — ровно и с покаянием сказал Матвей, обращаясь уже к нему, и честно, лучше бы он злился. Это было бы не так стрёмно: по ощущениям, заметная часть класса напряглась от этого “прости” вместе с ним. Он нервно улыбнулся сначала Матвею, потом Марине Владимировне: — Ничего страшного, мне правда стоило заранее у кого-нибудь спросить, а я даже не посмотрел в расписание. Лёха в этот момент, неловко пытаясь взять вину на себя, чувствовал себя букашкой со своим мышиным пугливым сердечком. Он просто хотел, чтобы новый класс отнёсся к нему хорошо и чтобы последний год школы запомнился как хороший. Разве он многого хотел? Видимо, многого, и Лёхе такой роскоши не полагалось, потому что он уже потихоньку начинал косячить и навлекать на себя неудовольствие тех, с кем связываться было себе дороже. Матвей отвернулся и больше до конца урока на него не смотрел, даже когда Лёха сам настойчиво кидал взгляды на его чётко очерченный хмурый профиль на фоне окна. Через полминуты после окончания урока и три секунды после того, как Лёха вышел из класса, его уверенно поймала чья-то рука и, перехватив за футболку на груди, развернула и жёстко, но не особо больно впечатала в стену. Матвей навис над ним, изучая взглядом так и не оттаявших за полчаса глаз, и воздух вокруг него словно едва заметно потрескивал. Губы его были сжаты в неприятную бескровную линию, и Лёха отчаянно пытался нащупать хоть немного спокойствия внутри, но нащупывал только ощущение отчаянно колотившегося в горле сердца. По его расчётам всё же прям катастрофы от одного этого случая ждать не стоило. — Сорри, — пробормотал он, надеясь поскорее отделаться. — Я реально не хотел, чтобы у тебя были проблемы. Лёха ненавидел оправдываться. Ему словно снова было пять, и отец был недоволен, нависал над ним сокрушавшей волю глыбой, и, что бы Лёха ни сказал, его ни за что не услышат, только ещё и обидно велят сопли на кулак не мотать. Матвей прищурился и кивнул, слегка ослабляя захват кулака, выпуская немного измятой болотной ткани Лёхиной футболки. — Хорошо, что ты это понимаешь. Чтоб больше без такого говна, ладно? — Матвей явно ждал какого-то ответа, и Лёха кивнул. — Если реально что-то нужно, то найди, блядь, кому задать вопрос, я тебе не нянька. Да даже мне можешь, только сам рот открой, чтоб мне потом за тебя не огребать. — Эй, — окликнул Матвея Игорь и хлопнул по плечу, подходя ближе. Да что такое было с этим хлопком по плечу, что он сопровождал половину их коммуникации? Возможно, конечно, это был недоступный его пониманию загадочный мир гетеросексуальных пацанов, которым не зашкварно друг друга было только за плечо потрогать. По-братски. По-пацански, так сказать. Но ведь если такой харам, то можно же вообще было без рук? Или что? Если они не будут друг друга постоянно трогать, то жопа отвалится? В общем, как обычно, в этом месте начинались сплошные загадки, и у Лёхи не было ни единого ответа. Он чувствовал себя Николаем Дроздовым в мире недоступных его логике животных другого вида, но животных занимательных. Сам Лёха предпочитал вообще никого не трогать. На всякий случай. В том числе, чтобы люди, если всё же вскроется его тяга к пацанам, не принимались с отвращением лихорадочно припоминать где, как и когда Лёха их касался своими замаранными руками. Нет, Лёха конечно не считал свои… наклонности ни грехом, ни своей виной, ни даже чем-то постыдным, по крайней мере, с тех пор, как наконец всё про себя понял и разложил по полочкам, но где-то там, внутри, всегда продолжала тугими кольцами сворачиваться блестящая отвратительная змея неуверенности, шипевшая, что другим-то будет омерзительно. Его бросят. От него отвернутся. Рано или поздно все всё поймут, и вот тогда его все бросят. И лучше бы ему в ожидании этого события было как можно меньше себя инкриминировать — может, тогда хоть ненавидеть его не начнут. Однажды, Лёха верил, однажды он заживёт жизнью, в которой не придётся себя прятать, и другим придётся смириться с его существованием. Но школа скорее напоминала срок, который надо было отмотать, минимально отсвечивая, и Лёха активно работал в этом направлении. Иногда ему казалось, что если бы кто-то со стороны наблюдал за его жизнью, то счёл бы его невыносимо тухлым нытиком. Он бы про такого, как он сам, не осилил и пары страниц прочесть, хотя про таких как он и не писал никто, и Лёха мог их понять. Такие, как он, не становились главными героями ничьих романов, и, может, оно было и к лучшему. Игорь же хлопнул Матвея по плечу ещё раз, легонько отодвигая от Лёхи своей веснушчатой рукой: — Да не дави ты на него, попустись. Проебался и проебался. Светло-карие глаза Игоря в этот момент, скользнувшие по Лёхиному лицу, даже показались дружелюбными, и Лёха выдохнул наконец, не осознавая, что до этого дыхание встало намертво у него в груди. Возможно, всё-таки и правда не пиздец. Матвей смерил взглядом сначала его, затем Игоря, и на глазах растерял свой запал, так что, ворча, отпустил Лёхину футболку и даже смахнул невидимые миру пылинки у него с груди. — Ты понял, короче, — без энтузиазма и прежнего чувства резюмировал Матвей, и Лёха даже рискнул благодарно улыбнуться Игорю. Когда Матвей окончательно потерял к нему всякий интерес, словно перед ним была в лучшем случае грядка с репой, а не живой человек, и развернулся, чтобы уйти, Лёха пробормотал: — Понял. Нормально делай — нормально будет, — ответил он в первую очередь чтобы перестать слушать собственное гнетущее молчание. Матвей вскинул голову, оглядываясь, и фыркнул, одарив его напоследок смазанной усмешкой, и запрыгал по ступенькам вниз через одну. Игорь тоже, кажется, улыбнулся. Лёха так и остался стоять, чувствуя лопатками холодок стены, но теперь к этому примешивалось и что-то другое, самую малость головокружительное и шипучее. Как будто способность даже случайно вызвать у Матвея смешок действовала на него как поспешный глоток пива из чужой бутылки, сделанный, пока рядом не было никого из взрослых. Это была какая-то очевидно нездоровая реакция, ничем хорошим ему не грозившая, и Лёхе стоило бы, конечно, завязывать с подобным, а лучше и не начинать даже, пока ещё не было поздно. Но тем не менее он позволил себе ещё пару мгновений насладиться этим ощущением странного всемогущества, прежде чем отлипнуть от стены и медленно двинуться на третий этаж на следующий урок, гадая, что готовил ему грядущий день. Следующие несколько дней прошли тихо, почти незаметно, и Лёха всё ещё продолжал знакомиться — со школой, с учителями, с частью своих одноклассников, с которыми не довелось пообщаться в первые дни. Всё после небольшой заминки на химии шло настолько гладко и бессобытийно в самом хорошем смысле этого слова, что он даже позволил себе осторожно выдохнуть, словно первые дни жил, постоянно затаив дыхание и ступая по хрупкому льду, в любой момент готовому проломиться под его неосторожным шагом. Казалось, лёд оказался вовсе не таким хрупким, как ему мерещилось, и по нему можно было ступать без парализующего ужаса. Даже то, что он разозлил Матвея, в итоге ни на что не повлияло, и тот на следующий же день здоровался с ним практически как ни в чём не бывало. Пару раз Лёха даже ходил с кем-то обедать, смеялся на переменах и умничал на нравившихся ему предметах, чем заслужил пару благосклонных кивков со стороны учителей, тоже потихоньку его запоминавших. Всё это вместе оставляло внутри лёгкие отголоски эйфории, резонировавшей на одной частоте с солнечными осенними днями, полными тепла и красоты. Быть может, ему и правда посчастливилось вытянуть золотой билет в лице гимназии, и его ждал хороший, спокойный и приятный год, за который он мог бы успеть перевести дух перед началом нового этапа своей жизни. Лёха осторожненько уже начинал об этом мечтать, пусть и не смел пока всерьёз загадывать, чтобы не спугнуть удачу. Матвею после инцидента с потерянным кабинетом химии было в целом на Лёху благословенно наплевать, Игорь, в основном так и ходивший тенью за Матвеем, тоже был вполне дружелюбен. Слава был единственным, кто его несколько напрягал, поскольку тот хоть и сидел с ним почти на всех уроках за одной партой и спокойно общался, периодически принимался как-то очень оценивающе и задумчиво на него смотреть, словно что-то решал для себя. Взвешивал. Возможно, тот так оценивал всех новых людей в своей жизни — этого Лёха не знал, да и старался особенно не гадать, потому что оттуда до нового приступа тревожности было полтора шага, и он страшно не хотел в эту тревогу возвращаться. Но враждебным тот не выглядел, даже регулярно перебрасывался с ним парой слов на уроках и переменах; смеялся над Лёхиными комментариями, старательно пряча на занятиях смех в кулак, чем в какие-то моменты Лёху абсолютно очаровывал, пусть Лёха эти мысли очень старался не думать. Они думались как-то сами. В некоторые дни Слава пропускал часть уроков из-за начавшихся тренировок перед предстоящим юношеским чемпионатом, и учителя относились к его уходам и появлениям довольно лояльно, особенно учитывая, что когда Слава всё же приходил, то всегда был готов к уроку и сдавал все задания в срок. Когда это произошло впервые, Лёха просто считал, что Слава в тот день почему-то не пришёл, оставив рядом с ним пустовавшее место. Однако спустя пару минут от четвёртого урока дверь в кабинет приоткрылась и запыхавшийся Слава, коротко кивнув учительнице, как можно тише просочился в кабинет, и та даже не стала на него отвлекаться. Пробравшись к своему месту в ряду у окна, он тихо рухнул за парту рядом с Лёхой, вытаскивая тетрадь и ручку, и только потом уже глубоко выдохнул, прикрыв глаза. От него пахло улицей и осенью, и он буквально излучал тепло во все стороны — видимо, бежал, если судить по растрёпанным волосам и красным пятнам на скулах. Красиво. Отдышавшись, Слава приоткрыл глаза и, встретив вопросительный Лёхин взгляд, улыбнулся почти застенчиво: — Я с внепланового командного сбора. Лёха только кивнул, принимая это к сведению и, не зная, что ещё сказать, просто улыбнулся в ответ. — Дашь потом посмотреть, что было утром? — Слава кивнул головой на Лёхину тетрадь. — Конечно, — пожал плечами он. — Но по большей части всё ещё ничего интересного. Потом Лёха не выдержал и тихонько спросил: — Часто у тебя так? Слава рассеянно кивнул, открывая собственную тетрадь и принимаясь переписывать заголовок с доски. Лёха очень, очень старался не залипать на наклон его темноволосой головы и чётко очерченный профиль. — Я же в сборной, — пояснил тот, дописав. — Обычно тренировки у нас по расписанию и не пересекаются со школой, но периодически нужно дополнительное время или появляются какие-то обстоятельства, из-за которых приходится внепланово собраться. Сейчас у нас у одного из ключевых игроков произошла травма, и к отборочным он не восстановится, так что мы отрабатываем варианты без него. Отборочные, если что, уже на носу, поэтому из-за тренировок приходится пропускать. — И что, учителям норм? — Ага, — пожал тот плечами. — Они же не первый год меня знают, всё обсуждали уже тысячу раз. Пока у меня хорошие оценки, никаких проблем. Лёха задумчиво кивнул и собрался писать дальше с доски, когда вдруг осознал, что Ольга Матвеевна, их учительница физики, не стала начинать пока новый материал, а стояла перед классом. — Сдаём тетради, — прозвучал её скрипучий голос. Ольга Матвеевна была немолодой, кругленькой дамой, которая хоть и выглядела радушно, словно в любой момент была готова накрыть на стол самовар да напоить вас чаем с бараночками, чтобы вы не грустили, на уроках в действительности была зубодробительно педантичной и собирала домашние задания на проверку чаще, чем учителя геометрии и русского вместе взятые. Обо всём этом Лёха уже прекрасно знал по собственным впечатлениям и слышал из ворчливых жалоб Игоря, которого на первом же уроке в году к доске гоняли дважды. Одновременно с этим Лёха в ужасе осознал, что абсолютно, просто напрочь забыл о задании, которое было задано уже с этого вторника. Тетрадь у него была девственно чиста, и от одного этого осознания его пробрал холодный пот. На первой же неделе оставить впечатление безалаберного остолопа было последним делом, и Лёха неожиданно обнаружил, что уже стремительно двигался к развязке этой сюжетной ветки собственной жизни. Пиздец. Он напряжённо сглотнул, лихорадочно соображая, какие у него были варианты. Всё это время взгляд его был намертво прикован к неотвратимо, подобно крейсеру “Аврора”, приближавшейся Ольге Матвеевне. — Не сделал? — тихо спросил Слава, заметив панику у него на лице. Лёха дёргано кивнул, чувствуя, как мысли в голове разбегались всё отчаяннее. Слава стремительно стащил раскрытую тетрадь у него из-под рук и смахнул себе на колени под парту, ничего не объясняя. — Мальчики? — спросила, наконец, Ольга Матвеевна, которая ровно в этот момент дошла до их парты и выжидающе протянула ладонь. Лёха открыл было рот, но Слава коротко толкнул его локтем в бок, заставляя замолчать, и заговорил сам, одновременно протягивая собственную тетрадь: — Извините, Ольга Матвевна, Лёшина тетрадь по моей вине у меня осталась. Я её сегодня не принёс — забыл утром взять, опаздывал на внеочередной сбор, — лицо у него было честное, как у пионера, пока он печальным голосом безудержно и вдохновенно врал. — Я же вторник пропустил, вчера взял у него тетрадь, чтобы материал нагнать, и забыл отдать. Извините, пожалуйста, это не его вина. Лёха стремительно потупил глаза в парту, чтобы случайно не спалить контору. Ольга Матвеевна только вздохнула: — На твоей совести, Соколов, и не подводи так больше никого. А ты, Горелов, занесёшь мне тетрадь как только получишь обратно. — Спасибо, я принесу, — торопливо закивал Лёха, и с облегчением проследил, как Ольга Матвеевна проплыла дальше по ряду собирать свою неумолимую жатву. Лёха постарался выдохнуть как можно тише и только потом поглядел на Славу. Тот выглядел вполне обычно, может, разве что, чуть довольнее обычного, и это потаённое веселье в тёмных глазах ему страшно шло. "Спасибо," одними губами проговорил Лёха, и тот только пожал плечами, мол, не за что. Оглянувшись, Слава убедился, что Ольга Матвевна уже была в соседнем ряду и достал Лёхину тетрадь с колен, бросил на стол, раскрывая на середине перед собой; не глядя на Лёху, он аккуратно вырвал двойной листочек из его собственной тетради и положил перед ним: — Пишешь сегодня на листке, только не хватало тупо спалиться на этом. А вообще у нас для физики обычно две тетради, чтоб одну сдавать, имей в виду, — негромко проинформировал его Слава и наконец уронил Лёхе на колени его собственную тетрадь, возвращая. — А эту сразу убери от греха подальше. Лёха послушно убрал. Славу стоило как-то отблагодарить.