Сдавайся

Дни после первого, медленного и похожего на сонный кисель ещё будто не закончившегося лета, начали набирать разгон, и время встрепенулось, толкнулось — раз, два — и потекло, побежало, как стремительный узкий горный ручей. Лёха продолжал вглядываться в новые лица, запоминал учителей и путался в расписании, сидел на переменах в коридорах и болтал на поверхностные темы с теми, с кем оказывался вдруг рядом. И в целом, вроде бы, справлялся — по крайней мере, как ему казалось, а он в оптимистичности своих оценок всегда был предельно осторожен. Со Славой и Матвеем он теперь здоровался при встрече и пару раз даже останавливался перетереть за некоторые из игр, в которые прозадротил половину лета, когда поступление в гимназию осталось позади. В те дни можно было выдохнуть, а главное, нужно было чем-то заглушить тревогу, нашёптывавшую ему полтора летних месяца непрестанно слова о том, как всё могло в скором времени покатиться под откос после первого же его неверного движения в новой школе. Матвей оказался игроком азартным и любившим риск и динамичность, но быстро терял интерес и забрасывал игры на середине, в то время как Слава занудно выбивал из игр все возможные ачивки, после чего методично переходил к следующей, если, конечно, было настроение. Лёха, лишённый эмоциональности первого и упорства второго, иногда чувствовал себя самозванцем даже в этой области. Матвей разок как-то хлопнул Лёху по плечу после одного из таких разговоров, уходя, как делал это обычно с друзьями, и Лёха на секунду почувствовал себя всемогущим. Помимо Славы, с которым Матвей и правда оказался друзьями со средних классов школы, Матвей ещё общался с Игорем — крупным, широкоплечим парнем с рыжими волосами, бледная кожа у которого от любого напряжения или неловкости шла алыми неровными пятнами на скулах и шее. Игорь был из них троих самым неразговорчивым и местами производил впечатление человека, которого мало что на свете интересовало кроме собственных занятий борьбой. О спортивной карьере Игоря Лёха услышал во всех подробностях в первые же пять минут совместной беседы, но это было даже мило — тот рассказывал так оживленно и с каким-то таким наивным прекраснодушием, что Лёха просто стоял и кивал, чтобы его не прерывать и не расстраивать. И это при том, что издалека Игорь впечатление производил угрожающее, а нос у него явно хранил на себе следы как минимум одного серьёзного перелома. Встретиться с таким в тёмном переулке незнакомого района было бы попросту страшно, несмотря на то, что тот всё ещё был школьником. Хотя на самом деле, для своего грозного вида Игорь был парнем неожиданно безобидным и как будто немного потерянным, словно вечно ждал, чтобы кто-то направил его, подсказал, куда смотреть, — ну или так Лёхе временами казалось. Игорь был что-то вроде рыжего травоядного медведя, не всегда понимавшего, как ответить, и девчонки в классе явно прекрасно знали об этом и порой, кажется, развлекались, подкатывая к нему с не самыми невинными шутками и намёками до тех пор, пока его лицо не покрывалась красными пятнами от неловкости, а сам он не начинал отводить взгляд — что и правда выглядело довольно забавно с его внешностью опасного гопника. Ещё одна их одноклассница, Оля, серьёзная девочка с темными блестящими волосами, забранными наверх и чёлкой по самые брови, обычно смотрела на происходящее с явным осуждением, но не вмешивалась. Оля по Лёхиным меркам была очень хорошенькой и приятной в общении — насколько Лёха вообще в этом понимал — но, кажется, так казалось немногим. По крайней мере обычно Оля проводила время одна, с непроницаемым лицом залипая в телефон или книжку, но, вероятно, её это вполне устраивало. Более же шумных и ярких девочек Лёха, конечно, тоже уже потихоньку почти запомнил, но они его немного пугали — он всегда не очень знал, как вести себя с ними, чтобы сойти за “нормального”, но при этом не дай бог не привлечь чьего-то интереса. С подобным интересом он уж тем более не представлял, что стал бы делать. Оля же, если изредка и заговаривала с Игорем, то совершенно обычным образом, и Игорь в этих разговорах выглядел каким-то даже более потерянным, чем обычно — может, потому, что Оля ничего от него не ждала и не пыталась позабавиться за его счёт. Оля была с ним милосердна и спокойна, и, может, именно поэтому Игорь и терялся. Большую же часть времени Игорь проводил в качестве привычной тени Матвея, на автомате следуя за ним везде, если Матвей только не отказывался прямо от его компании. Не то что бы это выглядело, будто обычно Матвей его просто терпел — Матвей явно в принципе был не склонен терпеть вещи и людей, которые ему не нравились, и не стеснялся показывать это открыто. Так что местами это вполне напоминало полноценную дружбу, просто вот так вот устроенную. Как будто при всей физической силе Игорь предпочитал всегда отдавать право выбора Матвею, просто молчаливо подстраиваясь под него, отдавая себя в его распоряжение, как послушный пластилин. Матвей же лепил из него, не стесняясь, и принимал это как должное. Слава, как выяснилось, был последним звеном в этой тройке, но заметно более автономным. Он приходил и уходил, когда ему вздумается, он мог спорить с Матвеем, он провоцировал Игоря принимать собственные решения, регулярно общался с разными людьми в классе и парой человек в параллели, и Матвей, похоже, эту самостоятельность вполне уважал. Лёха даже завидовал тому, с какой лёгкостью, казалось, Слава прокладывал собственный путь, не теряя ничьего уважения или дружбы. Его связи выглядели такими прочными и простыми, что Лёха завидовал абсолютно по-чёрному, он бы так никогда не смог, и иногда ему даже было стыдно за это уродливое чувство внутри. И этот Слава — себе на уме, упёртый, внимательный, живой — иногда даже останавливался поболтать с самим Лёхой, спокойно и легко даря его своим вниманием, и сердце у Лёхи под взглядом его тёмных глаз иногда пропускало удар, как подскочивший в ужасе кролик. Лёха вообще был впечатлительный в этом плане и, честно говоря, новой гимназии было, кем его впечатлять. Лёха просто очень надеялся, что всё, опять же, не было слишком уж явно написано у него на лбу. По крайней мере, от короткого и ровного внимания Славы его сердце первые дни регулярно пропускало удар-другой до тех пор, пока он не услышал случайно сплетни о том, как Слава был безнадёжно с прошлого года влюблён в их молоденькую учительницу химии, пришедшую к ним сразу после института. Впрочем, это было всего-навсего ещё одним мелким разочарованием в целом длинном ряду, и Лёха давно зарёкся на что-то даже надеяться. Дожить до выпуска, привлекая как можно меньше внимания, поступить в другой город, переехать — и вот там уже зажить, план был такой, и отклоняться от него Лёха не собирался ни за какие коврижки. Он даже уговорил семью, чтобы ему позволили перевестись в гимназию, настаивая на том, что хотел получить как можно больше шансов хорошо сдать ЕГЭ и поступить, раз уж родители принципиально отказывались от идеи репетиторов и курсов. Сам Лёха весной прозанимался несколько месяцев, готовясь к вступительным в школу, и потратил очень, очень много сил, чтобы здесь оказаться, так что местом он дорожил — не то слово. Если бы что-то пошло не так, он был бы вынужден вернуться в свою районную школу, где, помимо тоски смертной, его бы поджидал тот единственный человек за его жизнь, который когда-то оказался не против его не просто дружеского внимания. Та история закончилась для Лёхи не без последствий, и потому в каком-то смысле практически нотариально заверенная гетеросексуальность этих троих была успокаивающей. Как будто хотя бы одно из измерений его тревоги схлопывалось за ненадобностью, что в его жизни было большой роскошью, и такие моменты Лёха ценил, даже если это значило, что симпатичные чуваки нежно держать за руку будут не его. Ещё Лёха выяснил, что Слава занимался волейболом и даже участвовал в соревнованиях с командой, так что учителя в школе относились к его пропускам из-за тренировок максимально лояльно. Лёха в этом не особо разбирался, да и упомянуто это было вскользь на одном из уроков физкультуры, на котором их поделили для игры. Физруков в школе было двое, и почему-то они вели у Лёхиного класса вместе, но уж точно ни один из них не желал видеть Славу во время игровых уроков в одной команде с Матвеем и Игорем — это было бы абсолютно убийственно, судя по всему. В итоге в один из первых дней Лёху добавили в команду к Славе, а Матвей с Игорем оказались по другую сторону сетки, бросая во время разминки демонстративные взгляды на Славу, явно молча обещая надрать ему задницу. Слава отвечал им взаимностью, и судя по тому, как часть их команд с увлечением наблюдала за бессловесным петушением, а часть равнодушно игнорировала, дело было привычное. Лёхе нравилось на это смотреть, было забавно. Сразу как-то мечталось о друзьях, с которыми бы и его связывало столько общего безмолвного контекста и давних традиций. Все вопросы к Славиному волейбольному мастерству у Лёхи закончились в первые три минуты, когда тот сперва подал в прыжке две подачи навылет, летевшие обманчиво мягко, но упорно отлетавшие от рук принимающих, а потом успел броситься с задней линии и удержать в игре очень жестко возвращённый мяч с третьей. Всё, что делал Слава, выглядело обманчиво лёгким, но даже слабо разбиравшемуся в спорте был виден принципиально иной уровень его присутствия на площадке. Сам Лёха в игре был не особо хорош, но и не безнадёжен, как и во многих других, и в основном провел первую половину матча на подхвате, стараясь не мешаться под ногами своей команде, которая была хоть сколько-то сыграна за годы в одном классе. Матвей с Игорем на другом краю площадки работали в тандеме, демонстративно атакуя именно Славу так часто, как представлялась возможность, и каждый раз, как Матвею удавалось перекинуть мяч в пустую зону Лёхиной половины с высоты своего роста, он победно давал Игорю пять с размаху так, словно вколачивал ещё один мяч в пол. Игорь, раскрасневшийся от нагрузки, выглядел в эти моменты почти что трогательно счастливым. В те моменты, когда кто-то в команде Матвея сливал очко после долгого розыгрыша, на Матвея было страшно смотреть — глаза его щурились, впиваясь в проебавшего мяч, и, хотя он ничего не говорил, его гнев практически физически ощущался в воздухе, тяжёлый и душный, давящий. Честно говоря, оказаться тем, на кого было обращено такое интенсивное внимание, Лёха бы ни за что не хотел. Но так, отделённый потрёпанной чёрной школьной сеткой, словно защищавшей его от внимания Матвея, он мог с безопасного расстояния наблюдать за его движениями — он в эти мгновения был невероятно хорош собой. Наружу проступало вот то хищное, отблеск чего Лёха поймал ещё в первый же день, и Матвей, подобравшийся, буквально вибрировавший на какой-то интенсивной внутренней частоте, был красив как злой юный бог, сошедший с картин. В нём была какая-то бесконечная напряжённость — во взгляде, в с трудом задвинутых внутрь эмоциях, в том, насколько ему к лицу были эти хаотичные чувства. А потом он открывал рот и уверенно, резко раздавал указания своей команде — и те слушались. Лёха просто надеялся, что залипает не слишком отчаянно, и что со стороны не было так уж заметно. Пару раз Матвей случайно сталкивался с ним взглядом, но ровно с такой же легкостью он отпускал Лёхин взгляд, совершенно теряя интерес за мгновения. Наверняка Матвей в принципе привык к тому, что на него смотрят — на него в принципе было сложно не смотреть, даже если не говорить о привлекательности. Он был ярким, заметным, комфортно располагавшимся в собственном теле, и снисходительно дарил людей возможностью смотреть на него. В лучах чужого внимания он, похоже, чувствовал себя как цветок под ясным летним солнцем. Он мог вызывать разные чувства, но равнодушие — никогда, и Лёха завидовал, завидовал, завидовал. Этому комфорту, этой расслабленной уверенности, всему тому, чему невозможно было научиться, если ты не родился под счастливой звездой вроде тех, что освещала жизнь Матвея. Игорь же рядом был словно в полутени, но его, кажется, это устраивало, да и всплески эмоций Матвея его не смущали — скорее те с лёгким шипением тушились об него, не встречая ни сопротивления, ни страха. Игорь выглядел в принципе человеком словно вросшим корнями в пол, которого не пошатнёт ничто. Может, это приходило с тренировками, на которых тебя то и дело норовили уронить — честно говоря, Лёха в этом совершенно не разбирался, так просто, вертел в голове эти мысли, пока ребята из команды напротив совершали переход на площадке. Из задумчивости его вывел полетевший прямо ему в лицо мяч — по стремительной, рассекавшей воздух траектории, и Лёха рефлекторно успел отскочить на шаг назад, вскидывая локти перед собой и с глухим шлепком, обжигающим кожу, принять подачу каким-то чудом. Рефлексы у Лёхи, всё детство лазавшего по деревьям и заброшенным дачным домам, были хорошие, этого не отнять. — Взял! — крикнул он своим и краем глаза увидел, как Слава кинулся к нему, подкидывая осторожным пасом мяч, который только-только начал опускаться после неловкого приёма. В три секунды розыгрыш был завершён, когда кто-то — Серёга, вроде — из-под сетки перекинул мяч на другую сторону прямо между двумя игроками, замешкавшимися с приёмом. Просвистел свисток, объявляя конец матча, и Слава, проходя мимо, хлопнул Лёху по плечу, коротко похвалив, и зашагал прочь, тыльной стороной ладони утирая пот со лба. Матвей в команде напротив потряс головой, сбрасывая напряжение игры и досаду, и, преобразившись, снова улыбнулся с привычной мягкостью девочкам, доигрывавшим свой матч. В мужской полуподвальной раздевалке после простора зала было тесно и душно, в воздухе стоял запах пота и изношенной обуви, но в этом плане все раздевалки на Лёхиной памяти были примерно одинаковыми, с затхлым привкусом усталости во рту. Он, повернувшись к лакированной деревянной лавке в углу, на которую свалил вещи перед уроком, переодевался обратно, стараясь не смотреть по сторонам: в раздевалках, со своим непроизвольно замиравшим на чужих острых плечах, равнинах спин и задницах предательском взгляде он чувствовал себя особенно одиноким и уязвимым. Изгой с жадными и виноватыми глазами, из темноты смотревший на костёр, у которого для него не было места. Он не то что бы на кого-то пялился — он давно научился не пялиться — но если бы кто-то взял за труд по-настоящему проследить за направлением его взгляда, то все секреты были бы беспардонно вскрыты за десяток-другой секунд. Да, Лёхе нравились парни, но он этого не выбирал. Утешало его только то, что люди обычно были настолько невнимательны друг к другу, что их взгляд проскальзывал по поверхности вещей и уплывал куда-то дальше, не погружаясь глубже, не выцепляя сути. Не замечаяя то дрожащее и живое — и отвратительное для них — внутри него, которому они могли бы сделать очень, очень больно очень, очень легко. Натянув через голову футболку и застегнув джинсы, Лёха рухнул на лавку и принялся завязывать кроссовки, изредка поднимая голову и встречаясь взглядами с остальными. Большей части его одноклассников было на него попросту наплевать: они болтали друг с другом, жадно пили воду, выясняли, куда завалился их второй носок, или в принципе мыслями были где-то не здесь. Лёху это совершенно устраивало. Он вздохнул и принялся перешнуровывать левый кроссовок, который совсем разболтался. Матвей, закончивший собираться быстрее всех, нетерпеливо тряс ногой, стоя и дожидаясь, пока Игорь переоденется. Тот, стянув футболку, рылся в своём рюкзаке, явно совершенно не чувствуя дискомфорта и давления. Спина у него, такая же светлокожая, как лицо и руки, была широкой, с чётко прочерченными лопатками и крепкой шеей, и Лёхин мозг не мог удержаться, представляя, каково бы было её коснуться, надавить на эти мышцы; наверняка бы кожа под его пальцами оказалась горячей. На боку у Игоря тянулся здоровенный синяк, уже уходивший пятнами в пурпурную желтизну, — наверняка следы тренировок — а плечи с локтями усыпали веснушки. Ужасно, Лёха вздохнул. Его гормоны обещали его доконать однажды. — Так чё, — раздалось вдруг рядом, и Лёха непроизвольно вздрогнул, когда на ту же лавку рядом с ним сел один из тех его одноклассников, чьё имя он всё время путал — то ли Никита, то ли Андрей. Лицом он был похож на снулую рыбу, забытую в морозилке и недовольную этим фактом — как, впрочем, и всем миром в целом. Обращался, однако, тот всё равно не к нему, а к своему такому же незапоминаемому и неназываемому другу — то ли Андрею, то ли Никите, лицо которого не выделяла из числа других даже угрюмость. — Вован в итоге реально ушёл? Предположительный Никита кивнул, меланхолично поправляя воротник рубашки с рядом меленьких занудных пуговиц. — Ну я бы тоже ушёл на его месте. — Да ну, он ёбнутый просто был, — пожал плечами первый. — Он бы нигде не прижился, и сам в общем-то виноват. Лёхе стало тошно, и он встал, закинул вещи в свободное отделение, подхватил рюкзак на плечо и вышел из раздевалки, не дослушивая, как бедному Вовану перемывали кости. На выходе из раздевалки он практически влетел в Славу, который возвращался, задержавшись за разговором с одним из физруков; тот разминулся с ним в последний момент и ещё раз ободряюще сжал его плечо, проскальзывая мимо, всё ещё разгоряченный после игры. Чёрные волосы у того были влажными от пота и прилипли ко лбу, тёмные глаза блестели, но смотрели всё так же внимательно. Вблизи у Славы оказались длинные чёрные ресницы, и и Лёха поспешно отвёл взгляд, почувстовав себя пойманным в этот короткий момент как глупый оленёнок в свете фар на пригородном шоссе. — Сыграем как-нибудь ещё, — кинул ему Слава через плечо и потерял интерес, переключившись на недовольных его задержкой друзей. — Ага, — пробормотал Лёха и не стал оставаться дальше — тихо прикрыл за собой скрипучую дверь раздевалки, которая уже явно много лет плакала по ремонту хлопьями облупленной краски, и медленно побрёл прочь, в тёплый сентябрьский воздух и домой — физкультура была на сегодня последней.