Одержимый

      Антон Прокопьевич вернулся в Россию только в феврале. Буквально на следующий день после возвращения молодой человек захотел увидеться с Зоей.       В этот день в гимназии все было как обычно, разве что чуть менее спокойно. Лизавета, случайно услышавшая, как гимназистки ее класса обсуждают крамолу, сперва высказала все, что думает о подобном поведении, ученицам, а потом пошла к начальнице.       — Зоя Михайловна, — начала Лизавета. — Возможно, это в чем-то и моя недоработка, но я не считаю возможным молчать. Девицы из третьего класса с таким интересом обсуждали крамолу, что лучше бы так яро думали о той же математике! Безусловно, они выслушали слова об ошибочности своего поведения, я им, безусловно, снижу оценки по поведению, но это просто возмутительно!       — Благодарю вас, Елизавета Васильевна, — ответила Зоя. — Что поделать, это возраст, это любопытство.       — Недопустимое любопытство, — выругалась Лизавета. — Обсуждали бы так наряды вместо уроков — я бы поняла. Но крамолу!       — Главное, Елизавета Васильевна, что вы не стали ничего сокрывать и рассказали мне правду, — сказала Зоя.       — Да как я могла молчать, — ответила Лизавета. — Я не вправе молчать о том, что услышала.       «И правильно, что не смолчала, я должна знать правду, что творится в классе, — подумала Зоя. — Чтобы не удивляться, если придет время».       Второй к Зое в кабинет пришла Ася.       — Зойка, прости меня, что я о тебе нехорошо отзывалась, но иногда и вправду некоторых очень хочется чем-то ударить, — произнесла молодая женщина.       — Что произошло? — спросила Зоя.       — Все та же Глаша, не сидится ей спокойно, — ответила Ася. — Я ей сделала замечание, она как будто бы меня не услышала, продолжила баловаться. Я ей снова замечание сделала, она плевать на меня хотела. Потом уже товарки начали ее чуть ли не под бок пихать, мол, остановись, Глашка, перед тобой не черт с рогами, а классная дама. Она кое-как успокоилась. Я на нее выругалась и оставила после уроков. Она ответила, что не будет оставаться ни за что. Я ей говорю, что тогда идем к тебе, Зойка. Она сразу мгновенно бледнеет, извиняется и просит так не делать. Вот чистейшую правду говорю, Зойка, я сколько времени до этого уроки вела — никому вдарить не хотелось, а с этой Глашкой еле сдержалась.       — Не обращай внимания, — сказала Зоя. — Видать, не забыла Глашка, как я ее тогда…       — Хотела сразу быть для всех хорошей, не как Геллер, а если бы сама тогда отлупила — меня бы тогда боялись, — вздохнула Ася. — Ладно, Зойка, хватит настроение тебе портить, ну их, этих девок, много чести о них думать.       — Тебя Севастьянка еще не ругает за то, что в гимназии все пропадаешь? — улыбнулась Зоя.       — Ma chère amie, не надо говорить словами моей матери, — ответила Ася. — Это ее любимые фразы о том, что муж такую жену из дома выгонит. Не выгонит меня Севастьянка и даже не ругает. Потому что понимает, что дома я просто от скуки лягу и помру.       — Мои родители не высказывались на эту тему? — уточнила Зоя.       — Нет, ma chère amie, не высказывались, — произнесла Ася. — Александра Витальевна, по-моему, вообще смирилась с тем, что я, даже будучи матерью двух детей, не оставляю уроки. А что я, я детей не бросаю, я ими во второй половине дня занимаюсь. Хорошо еще, что никто не пошутил, что я настолько люблю гимназию, раз даже дочь в честь начальницы назвала. Но кто виноват, Зойка, что я как только Зойку-малую родила, сразу это имя вспомнила? Как говорится, не понравилось бы Севастьянке — мог бы сказать, а раз промолчал, значит, тоже вполне понравилось. Да и твои родители, вроде, против не были. Зоя так Зоя.       Разговор плавно подошел к своему завершению. Зоя посмотрела вслед Асе и подумала:       «Счастливый вы человек, Агнесса! Любимый муж пылинки сдувает, а то, когда посмел позволить себе лишнее — сразу на место поставила. Вот так и надо делать, зато теперь снова пылинки сдувает».       В памяти проплыл один из разговоров с Асей.       — Зойка, а правду говорят, что беременной наклоняться без повода нельзя? — спросила Ася. — Например, чтобы поднять что-нибудь с пола.       — Не знаю, мне Геллер такого не говорила, — ответила Зоя. — По дому урабатываться не разрешала, говорила, что пусть лучше мы в грязи будем сидеть, чем поясница заболит, но насчет поднимать — не припомню.       — Мне Севастьянка ничего не разрешал поднимать, сам все поднимал, что надо, — произнесла Ася. — Подушку под спину подкладывал, когда я на диван садилась — ну люблю я такое. Ничего про свою службу, что может разволновать, не рассказывал. В общем, я была для него как будто живой куколкой, о которой нужно было заботиться.       — Приятно, — сказала Зоя. — Ну так Севастьянка — он хороший. От него и стоило чего-то такого, хорошего, ожидать.       — Ma chère amie, когда я была беременна в самый первый раз, оно и неудивительно, — ответила Ася. — В новинку все, не знаешь, как лучше поступить. А вот второй-то раз уже, если можно так выразиться, привычно было. Но все так же: Севастьянка заботится, бережет, от всяких волнений огораживает.        — Севастьянка хороший, — еще раз повторила Зоя. — Его с детства учили девочек не обижать — вот он и заботится о тебе.       На душе стало чуть муторно. Представился дипломат по имени Владимир Геллер, к этому моменту занявший не последнее место в своей области деятельности, представилось более чем достойное положение в обществе.       «А ведь и я могла так же жить, мы могли так же жить…» — с тоской подумала Зоя.       С некоторым усилием молодая женщина успокоилась — плакать в гимназии из-за того, что семейная жизнь сложилась не так, как хотелось бы, не было желания. Зоя встала из-за стола, подошла к окну, немного постояла, посмотрела вдаль. За спиной раздался звук открывающейся двери.       «Кого там снова ученицы довели?» — подумала Зоя и обернулась.       Возле входа стоял Антон Прокопьевич.