Тёплый свитер, холодный взгляд

Саундтрек: Мелодрама - Земфира

***

Будто бы нехотя, с оглядкой, Оливер неспешно побрёл прочь от своих нескончаемых мыслей о прошлом, невольно выражая своё душевное действие материальным — хлипкая ручка аккуратной деревянной двери поддалась его резкой, но не слишком уж увесистой руке, и буквально через несколько мгновений он уже шагал по болезненно-ярко освещённому коридорчику. При виде желтых красок лампочек глаза Оливера инстинктивно зажмурились, точно как у ящерки в знойный день. Дремота, которую он пару минут назад так интенсивно сгонял струями ледяной воды, вернулась — стоило только прикрыть неосторожно глаза. Переминаясь с ноги на ногу, он показался наконец в кухонном проходе. На кухне его дрожащей улыбкой встречала мама. В этом странном выражении лица крылась пугающая тревожность, которую Марианна явно старалась скрыть от сына. Тон её кожи стал заметно тускнее, брови неестественно выгнулись, а глаза постарались выразить радость, но скользнули на колющее волнение. Она судорожно схватилась за тарелку с пирожками, желая поставить её на стол. Фарфоровые ручки, казалось, еле удерживали блюдо, словно они были предназначены совсем не для этого. Действительно, в своё время её тонкие, изящные пальцы справлялись даже с самыми изощрёнными пассажами на фортепиано. Восхищению преподавателей просто не было бы предела — юная девушка ловко и смело играла этюды Листа, разбирала хорошо темперированный клавир Баха. Смею заверить, ни один из учеников этой музыкальной школы не достигал ещё таких внушительных результатов. Если бы только она хоть разок сыграла на публике, хотя бы перед преподавателями школы, хотя бы для родителей в зале… «Как же, не играла?» — возможно, спросите вы. — «Ведь не может быть, что её ни разу не отправляли на конкурсы, премии!» Конечно, отправляли. Но попытки эти никогда не приносили Марианне ничего хорошего — даже опытом это сложно было назвать. Она панически боялась выступать перед людьми. Её настоящую, задушевную и не притворчески-напыщенную игру в этой жизни слышало человека четыре: школьный преподаватель, директор, подслушавший как-то раз их урок, и Оливер с отцом. Хотелось бы мне рассказать вам об её славных достижениях, дипломах, известности… И это бы обязательно произошло, если бы не тот поистине роковой «концерт погибающей лани» (именно такое поэтичное имя дало этой несуразице «её всё»), не оставивший в жизни Мари (так она чаще всего просила себя называть) и надежды на творческую карьеру, которая долгое время являлась её смыслом. Марианна суетливо и неестественно жёстко поставила тарелку, чуть не вырвавшуюся у неё из рук под весом пышной горки пирожков. Отпрянув к окну, она понадеялась отогнать новую волну воспоминаний, но… В голове тёмными пятнами, отрывочно всплыли события, разъедавшие ей когда-то душу. Вот она только садится за банкетку. Лакированная, мягкая, она показалась Марианне холодным гранитом. Единственное, что сейчас хоть немного могло успокоить её дрожащие руки — увидеть сверкающие глаза преподавателя, в которых уже, будто бы заранее, виднелась гордость. Но на это нет времени — шороховатый и строгий голос с самой середины сцены громко продекламировал: «Марианна Цветкова, 15 лет, город Екатеринбург. Музыкальный руководитель Гавриилов Антон Викторович. Представляется произведение Эдварда Грига «Свадебный день в Трольхаугене» Девушка тем временем безучастно разглядывала фигуру говорящего. Тёмная, загородившая ей всякий свет и надежду, она железно влилась в воспоминания как символ всей безысходности её карьеры. Но диктор закончил свою сухую речь, будто бы специально растянутую до невозможной скуки в зале, чтобы усилить взрывной эффект первого выступления юной скрытной девы, которую все так ждали на большой сцене. И вот Марианна делает решительный последний вдох и собирается играть. Вдруг картинка сменилась другой: Марианна уже стоит на поклоне, как вдруг усталость сбивает её с ног окончательно. Всё, что она успела увидеть через пелену своего позора, это разочарованно-осуждающий взгляд директора музыкальной школы, который уже проскользнул к столу жюри в мольбах «простить неопытной девочке заминку» и «перепройти этап конкурса ещё раз», и в противовес ему тревожно-заботливый Антона Викторовича, её преподавателя фортепиано. Усиленный порыв остановить воспоминания заканчивается провалом, и ещё одно пятнышко колышется, маячит на горизонте мыслей. Она неспешно поднимается (не без помощи учтивого своего преподавателя, прискакавшего на помощь с первых рядов актового зала) и тут же сбегает со сцены, словно запуганная лань. Безупречно, элегантно, под стать своему произведению, доигранному однако до половины, скрывается от острых глаз подальше. Концерт продолжится, никто о ней не вспомнит, верно? У Антона Викторовича впереди ещё много номеров, и все нужно послушать и оценить по достоинству. А директору вообще не до неё. Исключит? Одним словом, она ясно доказала себе, что никто сейчас не кинется за ней в погоню. Тёплый свет актового зала сменился темнотой коридора. Наконец-то спокойное одиночество. Одно мешает — жгучие мысли об этом провале. «Как можно было забыть. Как? Я всё помнила, весь текст, я играла это произведение раз триста, и все разы получалось… хорошо, а тут… Будто бы мозг отключили, ужас». Траурный вид девушки становился всё мрачнее и мрачнее с каждой минутой — лакированная причёска-шишка вся растрепалась, лицо покрылось пятнами румянца, а с глаз потекла тушь. Полчаса спустя, она всё также сидела на диванчике в холле, в полной темноте, в полном одиночестве. Она теперь правила темнотой коридорчиков и кабинетов музыкальной школы. Призрачное царство, из подданных тут только тени вышедших в туалет дамочек и аплодисменты, предназначенные, увы, не ей. Верно — все были там, за дверью. У всех был праздник, дебют, аншлаг. И кто-то из этих «всех» потревожил Марианну. Рука чуть ощутимо коснулась плеча. — Можно я тут рядом посижу? Мари чуть отпрянула, ответила лишь едким молчанием и даже хотела встать со своего уютного трона и уйти куда-нибудь подальше от назойливого посетителя, но он прервал этот порыв. — А ты ведь хорошо сыграла. Опять затяжное молчание. Его слова даже не воспринимались Марианной за возможную правду. Через минуту-две к ней всё-таки пришло желание расспросить как следует этого «инкогнито». Она удостоила гостя взглядом — слабо освещённый силуэт дымился в свете уличных фонарей, причудливо глазевших сквозь высокие окна музыкальной школы именно на него. За пару секунд девушка успела рассмотреть яркие фиолетовые блики в линзах его округлых металлических очков и необыкновенно блестящие каштановые волосы, то и дело выбивающиеся чуть взвинченными прядками из-за оттопыренных ушей. выражение глаз было совсем непонятным, смутным, хотя глаза — зеркало души. Это показалось Марианне странным, но она сфокусировалась на полуулыбке юноши — уверенной, даже доброй. Сразу стоит упомянуть — любви с первого взгляда это не вызвало. Однако что-то в нём заставляло чувствовать себя в безопасности рядом. — И что же ты хорошего в этом нашёл? Ни минуты не медлив, он уверенно сказал: — Несмотря на то, что ты забылась в тексте, твоё исполнение показалось мне очень чувственным. Безусловно, я уловил каждую эмоцию, вложенную автором в это произведение, но сейчас я претендую на расчетно точное прочтение твоих собственных переживаний, переданных тобою через эту экспрессивную игру. Самоуверенность этого парнишки моментально вывела Марианну из себя. Такое покушение было хуже всяких оскорблений. — Прочтение? Да как же ты смеешь! Ты знаешь меня всего пять минут, как ты… — Ага, вот я и пытаюсь тебя сейчас прочесть, выведя на подлинный диалог. Слова, произнесённые от чистого сердца, подействовали, словно заклинание. Марианна впервые рассмеялась за весь день, да ещё совсем не как прежде — сдержанно, а по-весеннему свежо, отрывисто. В этот момент свет в коридоре включили. Яркая вспышка на мгновение ослепила молодых людей — верный знак, что им уже пора расходиться — концерт-конкурс окончится через пару минут. И юный музыкант в спешке протянул руку даме, желая логически завершить их знакомство. — Виктор Морозов, а вы.? — Марианна Цветкова, очень приятно! — Мари-Анна значит? И… Могу я взять ваш… Но не успел Виктор договорить последнее словечко такой короткой фразы, как пальцы необыкновенно взбодрившейся девушки уже зашарили по небольшой вязанной иссиня-чёрной сумочке в поисках ручки и листочка. Осторожным, тонким, как и она сама, почерком, Мари записала на блокнотном пожелтевшем листике свой номер и рядом с ним учтиво пояснила: «Марианна, неудачница с конкурса» Виктор пробежался глазами по тексту и возмущённо хмыкнул. — Не будь так критична. Ты всех поразила. Меня как минимум. Это было феерично… Перформанс… Ты словно лань — чистая, беззащитная, погибающая… Впрочем, что это я… Когда уезжаешь из Екатеринбурга? Сравнения юноши сильно смутили Марианну, но она постаралась не подавать виду. — Я тут живу, уже как 15 лет. А ты, я вижу, не местный? — Да, дня через два отбываю вместе с поездом обратно в Челябинск. Люблю я ваш город, его жизнь вдохновляет на музыку. Как раз и допишу свою сюиту здесь. На скрипке. Невероятно странно, что ты первый человек, который узнал о её существовании в общем и целом. Даже мой мэтр не знает… ещё… но весь мир узнает, да… — Ладно… И мне не терпится услышать! Двери актового зала уже разрывались от потока галдящих людей. Очаровательный диалог молодых был прерван толпой, разделившийся постепенно на кучки, отпихивающие Марианну и Виктора с каждой секундой всё дальше и дальше друг от друга. «Свидимся!» — он махал своей скрипкой в футляре как можно выше, придавая действию торжественности. Смиренно кивнув, девушка неслышно подлетела к Антону Викторовичу. Они ждали результатов. Молчали. Безусловно, результат Марианны всем известен давно, и был он далеко даже не утешителен. Но учитель не ругался. Выступления не её конёк. Она ещё не укротила эту стихию. «И не укротит уже». Она снова тут. Но сколько же времени бедная женщина пропадала в своём прошлом? Минуту? Пять? Вечность? А солнце все также тускло освещало её лицо в крапушку, отдавая, казалось, свои самые последние силы во имя чудесного одного лишь этого мгновения прихода в себя. «Ладно, соберись. Он не должен переживать из-за тебя сейчас, молчи и улыбайся. Ну не можешь же ты держать его около себя всю жизнь. Дай Олли шанс на будущее, что у тебя забрали. Витюша, моё всё, смотри теперь, что ты сделал. Как же можно было не увидеть в тебе яда? Ты погубил меня, нас. Только ты. Так, что это я, сейчас не время для старых обид — и так с ними все волосы повыдёргивала. У тебя есть сын, не забывай. И ты с ним, ещё, пока что». Этот сын тем временем справлялся с нарастающей напряжённостью, варя себе кофе. Пожалуй, последний подобный в его жизни. Крепкий чёрный кофе, единственным глотком которого можно было, казалось, оживить даже мертвеца. Отвратительно прекрасный, неповторимый домашний кофе. «И ни в какой парижской кофейне мне такого чуда больше не приготовят…» — Ничего не забыл? Точно? — Конечно, мам, сто раз перепроверил. — Ладно… В воздухе, наполненном знакомым запахом свежевыпеченных пирожков, повисла отвратительная пауза. Никто не знал, как действовать в подобных ситуациях. Но всё случается в первый раз — пришлось по-настоящему импровизировать. Только вот это у Оливера зачастую получалось плохо, как бы он усердно ни пытался. Он один из тех людей, которым гораздо легче подготовить свою речь, продумать всё наперёд, словно защиту проекта в серьезной финансовой фирме — как рассказывал дядя-банкир –, чем просто отпустить поводья жизни и дать ей хоть немного воли. И действительно, время от времени каждый из нас оказывается в совершенно непредвиденных ситуациях. Никто не может быть на все сто уверенным в правильности, логичности своих действий. Но кто-то быстрее ориентируется и смелее действует, а кто-то — Оливер. Однако сначала еда, а потом — решение проблем. Он сел за стол и торопливо взял себе два маленьких пирожка, посыпанных сверху сахарной пудрой. Его любимые — с вишней. Сегодня мама даже расстелила праздничную скатерть. Олли впервые за долгое время почувствовал себя на кухне — месте большинства ссор — уютно. Марианна подсела к своему сыну и задумчиво уставилась на него. «Как же быстро растут дети». Нет, та широкая улыбка не сошла с лица, и наша несостоявшаяся звезда вовсе не была разочарована, но слёзы предательски смыли её маску «счастливой матери». Она прекрасно поняла, что ничего уже действительно не будет, как прежде. Сын, являвшийся единственной опорой в её крохотном хлипком мире в последние годы после развода, теперь должен строить свою жизнь. Конечно, Марианна была невообразимо счастлива, горда в этот день. Но вместе с тем… она боялась смотреть в будущий год без него. Боялась тех приступов, что случались с ней в полном одиночестве. Кто-то наверняка посчитал бы, что Марианна просто испугалась только перспективы остаться одной в огромном городе. Но это означало бы только одно — «кто-то» лишь введён был в заблуждение внешним обликом этого прекрасного хрупкого создания — а её ни капли не беспокоило то, что происходит вне собственной вселенной. Именно её она боялась разрушить снова. Из состояния транса Марианну вывел смех Оливера. — Ну ты чего как робот зависла? Не пугай так, я уж подумал, у меня с одеждой что-то не то, или… — Ничего я не зависла, — произнесла Марианна, попутно обдумывая, как перевести прожектора разговора уже на своего собеседника. — просто задумалась, как же ты там совсем один справляться будешь, без единой родной даже веточки в целой стране! «И вот от он. Час правды. Момент истины. Соберись, Оливер. Прояви свою ответственность, создай хотя бы иллюзию уверенности, иначе не помочь» Вдохнув полной грудью, почувствовав запах осенней прелой листвы, принесённый прохладным сквозняком, он вымел из своих мыслей те гнетущие пустоты неопределённости и, наконец, был готов к полноценному разговору: — Да я точно справлюсь, а вот ты выглядишь какой-то чересчур взволнованной. Ты точно не хочешь, чтобы я остался? — Нет конечно, тебе необходима эта стажировка, и ты бился за неё, словно дикая роза бьётся за жизнь в тернистом, беспросветно заросшем палисаднике.—брошка в форме пыльно-бордовой крохотной розы по-особому ярко сверкнула в глаза единственному слушателю поэтических оборотов женщины с горящими устами и тусклыми глазами. — Ты такой осознанный, и мы… — оговорилась было она, но тут же продолжила, однако холоднее — Я тобой очень горжусь. Такие задушевные и чистые слова от явно растерянной мамы не могли не тронуть самые тонкие струнки души Оливера. Но его сознание ещё не затуманилось слезами, а душу как раз в тот момент начало покалывать маленькое неосторожно вылетевшее словечко «мы». Поэтому он решился рассказать всё, что рвалось наружу. Сиюминутно. Потом будет уже поздно. Придавая этим словам вселенскую важность, он, сглотнув, чуть робко начал: — Послушай, мам… Я, как никто другой, понимаю, что тебе тяжело дался развод с отцом, ведь мы проходили это вместе. И теперь я ясно вижу — ты совсем не видишь жизни без меня под своим крылом. Знаю, люди, пережившие общее горе, должны держаться вместе, но нам придётся всего год пожить не как единое целое, а как самостоятельные люди. Оливер немного приостановился для того, чтобы проверить реакцию мамы — возмущается ли? грустит? — Говоришь почти как твой отец… — практически уже беззвучно, то ли разочарованно, то ли восхищённо прошептала Марианна. Адресат этой фразы может и не услышал её абсолютно полноценно, но это и не требовалось. Он словно прочитал запретную мысль, не слышимую даже самой Мари. Долго смотреть в эти стеклянные, прикованные к нему одному, внимательные глаза он не смог, и, снова отведя взгляд куда-то в стену или шторы и укусив неловко пирожок, всё это время покорно ожидавший своего часа у него в руке, Олли продолжал уже увереннее: — Мир не встрял на нём одном, даже твой собственный. Вспомни свою жизнь до этих… событий! У тебя были и есть верные друзья и увлечения, за которые можно зацепиться. — особенно вдохновлённо, набрав воздуха, он, практически не перерывая все свои воспоминания, самозабвенно продолжил. — Вот помнишь, как ты мне играла на фортепиано колыбельную, когда я был маленький? А это у меня — одно из самых тёплых воспоминаний детства. Сидел вот тут, на ковре, клевал носом и подпевал невнятно этому глуховато воющему старичку-пианино. А помнишь, как вы с тётей Ирой гуляли допоздна по набережной, чтобы только послушать уличную скрипачку? Ты рассказывала, да! Вы ведь с ней такие хорошие подруги, она тебя понимает, сострадает. Ну и хохотушка правда! Но простим уж ей это. А лучше вот что — позвони Ире и договорись сходить с ней в клуб садоводов. Ну не говори, что забыла! Осторожно взяв руку Марианны, он проговорил сокровенные слова истины, направляя их куда-то далеко вглубь, на размышление: — Мама, наш мир гораздо шире, чем пределы этого квартала. Именно сейчас, отправляясь совсем один в чужой край, я вижу это отчётливо. Тебе тоже нужно растянуть собственную вселенную чуть побольше, хотя бы до Библиотечного переулка. Твоя жизнь продолжается, течёт живой рекой, а со мной точно всё будет в порядке, каждый вечер буду отзваниваться, отписываться. Обещаю быть на связи, ну а ты… береги себя. Мурашки пробежали по коже стремительным укусом крапивы. Жуткие, отвратительные, невыносимые и уже совершенно непозволительные для произношения вслух мысли мгновенно, беспричинно атаковали его. «А что, если отец возжелает вернуться? Что, если проснётся в нем жажда мести, что, если он захочет видеть страдания невинного сердца, вновь обливающегося свежей кровью? Я что-то чувствую… А может и ошибся… Нет, я как-то преувеличенно говорю… Но ведь есть риск...» Словно гулким барабанным ударом, его совершенно парализовало. Тут же будто послышался отдалённый мужской крик — гулкий, но холодный, а оттого и поражающий наповал. Но показалось. Галлюцинация, к счастью, не продолжилась, но на том и закончилась его самая искренняя, искусная в жизни речь. Эффектно, но пугающе. Рука его по-прежнему лежала, осторожно накрывая мамину, с тем только изменением, что стала неконтролируемо дрожать. Такое состояние покажется знакомым всем тревожным время от времени людям, и Оливер тоже сначала не придал этому значения, но вскоре ладоши инстинктивно сжали руку матери, как бы сигнализируя об опасности и, параллельно с этим, о готовности защитить родного человека. Марианна была безмолвна. Как и в тот день, когда она встретила своего бывшего с недавних пор мужа, ей хотелось бы сбежать от такого потрясения — резкие движения всегда пугали ее, словно маленького диковатого зверька. Но что-то в Морозовых её тянуло, манило магнитом, так что она осталась сидеть с широко распахнутыми глазами, наблюдая, кажется, первое в истории человечества, взросление на глазах в буквальном смысле. Комментарии об этой импровизированной речи сейчас казались Мари просто излишними, слишком вычурными и штампованными. Она заглянула глубоко в глаза сыну и улыбнулась — на этот раз естественно, широко, аляповато-очаровательно. Кукушка в старинных резных часах тактично прервала тишину своим робким пиликаньем — со временем она будто бы сама стала совсем молчаливой и аккуратной. Черты Оливера смягчились, а рука скромно легла на колено. Он наконец вернулся в свою реальность, где всё ещё хорошо. Тут же Олли услышал шёлковистый голос: — Ну вот, уже шесть часов, тебе пора… — И правда… Прощаться сейчас не хотелось, и юноша, словно недосказав чего, пошёл в прихожую, даже не допив свой кофе. Такой ничтожно маленький шажок через порог квартиры Оливер не смог теперь сделать с прежней лёгкостью и стремлением. Что-то точно удерживало его в родном доме, сковав конечности и сжав грудную клетку в клешни. Мама была готова отпустить. Она стояла в узком коридоре и провожала его влажным от слез взглядом. В ее выражении теперь уже не было ничего грубого, серьёзного, печального. Словно граненое чувство гордости за собственного сына расплылось в уже едва уловимой улыбке. Оливер же окинул беспокойным взглядом своё пристанище: старые голубые обои на кухне, окутанной неразборчивым нежным бурлением какой-то мелодрамы по телевизору, белый диван с въевшимся в него кофейным пятном, огромные величественные фикусы, вытесняющиеся из своих узких глиняных самодельных горшочков, которые когда-то давно смастерила мама в том самом садоводческом кружке, обустроенном в библиотеке. «Узнаю в этих кустиках себя». — Вот и такси подъехало. Я побегу, ма. — Беги-беги, не стану задерживать. Марианна напоследок крепко, но по-прежнему скромно обняла своего сына, пытаясь внушить ему уверенность, запечатать это воспоминание и сохранить на год вперёд. Наверняка, это будет самый долгий год в ее жизни. В тёплых прощальных объятьях Оливер чуть смягчился — руки его больше не тряслись, а на лицо выползла сдержанная, но искренняя улыбка. Глаза тоже немного заблестели. Чтобы поскорее это скрыть, он отрывисто выдохнул, открыл дверь и шагнул на порог так резко, что чуть не упал. — Au revoir, madame, — учтиво сказал он и выскользнул из тяжёлой, чуть было не придавившей его входной двери. Уже мгновение спустя Олли закружили в безумном увалисто-весёлом вальсе ступеньки и перила узенького лестничного пролёта. На душе сразу стало легче. «Действительно, моя девятиэтажка тянула меня только вниз! Громоздкая же она…»