Хочу домой

Желание бороться было побеждено. Он стоял на перроне, ожидая поезда. Теребил левой рукой лямку полупустого рюкзака, висящего за спиной. Глубоко вдыхал затхлый воздух, позволяя ему полностью заполнить лёгкие. Мысли метались от одного к другому, не позволяя вернуться в реальность. Жизнь казалась ему чем-то давно утратившим смысл. Он не понимал, что ему делать дальше. К чему стремиться, чего желать. Ради чего стоит продолжать дышать. Этот поезд — его последняя надежда. Он довезёт его домой.  С чего бы ему не хотеть быть счастливым? Неужели это так сложно — чувствовать счастье? А как понять, что ты, наконец, счастлив? Может ли тебе кто-то сообщить об этом? Возможно ли, что счастье настолько эфемерно и сказочно, что на самом-то деле его и не существует? Испытывал ли счастье хоть один из двух львов, оказавшихся на Ноевом ковчеге?        Он смотрел на шпалы, беспрестанно задавая себе бесчисленное количество вопросов. «А нормальный ли я?» — был последним, прежде чем рельсы накалились электричеством, и издали стал виден приближающийся поезд. С постепенно затихающим шумом он подъехал ближе и остановился прямо перед лицом, громко заскрипев. Это всего лишь первая остановка. С этого момента начнется его небольшое приключение. Оно будет длиться до тех пор, пока он не решит выйти из поезда. Будет ли это конечная, или он со страхом выбежит раньше — решать только ему.        Контролёрша пустила его уже через несколько минут, презрительно задерживая взгляд на его юном лице. Она несколько раз переспросила, не собирается ли наш парень ждать сопровождающих, но каждый раз получала отрицательный ответ. Ее желтовато-белые мелкие кудри закрывали лицо, поэтому она порядком напоминала пуделя, а выражение лица было раздраженным и надменным. Вон как ты изменился, Мефистофель…       Прошёлся по коридору, специально задевая пальцами каждую дверцу. Он раскошелился на билет и купил место в купе. Если повезёт, то соседей будет немного. Вот оно, седьмое… Дверь отъезжает в сторону. Внутри сидят только два человека: дружелюбного вида пенсионерка и маленькая конопатая девочка. Видимо, бабушка со внучкой. Малышка сидит у окна и смотрит на яблоко, лежащее перед ней на столе, а бабуля сидит рядом и перебирает бусины своего браслета. Когда парень прошел в купе, то тусклые глаза пожилой женщины тут же обратились к нему, пока девочка продолжила глазеть на яблоко.        — Здравствуйте, — тихо промямлил юноша и сел на место слева, откидывая свой рюкзак под стол. Он устало выдохнул и откинул голову назад. Не думал, что будет так сложно сесть на этот чертов поезд. Вложил все усилия, чтобы сделать шаг. И ещё больше усилий — чтобы не выйти, как только вошёл. А если его там не ждут? Тогда он растечется по полу, будто сгоревшая свеча. Умрет на месте, теряя сознание не от смерти, а от незамеченности. Стоит лишь дать ему повод — он тут же бросится под проезжающий мимо поезд. Не думая, не сожалея.        — Дорогая, съешь уже свое яблоко. Тебе надо поесть, — бабушка обратилась к малышке, подвигаясь ближе и обхватывая хрупкие детские плечи. Но девочка только кивнула, так и не притронувшись к фрукту. В ответ старушка лишь понимающе поджала подбородок и притиснула внучку ближе к себе. Отрешённо направила уставший взгляд в окно. Видимо, они куда-то убегают. Мир заставил их бежать.        Чувствовалось, как поезд неспешно двигается. Ещё пару минут и он тронется, заставив парня навсегда покинуть отправную точку. Пути назад уже не будет. Поэтому стоит бежать, пока это возможно. Юноша вжал ладони в сиденье, готовясь подняться. Но тут же снова поник. Он не может оставаться в этом городе.       — Провожающих просьба покинуть вагон! — по коридору дефилировала кудрявая проводница, заглядывая в каждое купе. Она уверенно водила взглядом от лица к лицу, будто бы говоря: «Я за вами слежу». Эта женщина раздражала без причины. Почему-то она выглядела так, будто бы могла предать близкого человека без особых прелюдий. Это было видно во взгляде и ее скомканных жеманных движениях. Юноша никогда не любил таких людей. Фальшивых. Ценящих только внимание к их особе и лёгкие деньги. От них исходила атмосфера лицемерия и неуверенности. Пусть они и вели себя, как самые уверенные люди на свете.         — А вы до какой остановки едите, молодой человек? — спросила старушка, и поезд наконец тронулся. Теперь выйти нельзя, только если выпрыгнуть в окно. И то — не факт, что оно откроется.        — До конца. Если не струшу, — ответил честно. Так, будто бы у него правда нет больше никакого выхода. Бабушка подняла брови, ее явно удивил этот ответ. А потом она одобрительно улыбнулась. Почему-то подумалось, что у нее в жизни произошло что-то похожее: единственный открытый к счастью путь. И он закроется, стоит только сделать шаг назад.         — А мы-вот с внученькой совсем скоро выходим. Недалеко, но для нее это новый этап в жизни. Да, солнце? — женщина посмотрела на девочку и согревающе поводила рукой по маленькому плечу. Малышка не ответила и только шмыгнула носом. Почему-то она казалась очень обиженной. Наверное, из-за этой поездки… в таком возрасте ехать в неизвестное место, да ещё и тогда, когда тебя заставляют, всегда страшно.        Бабушка больше не задавала вопросы, да и парень молчал. Ехали в тишине, пока в купе снова не заглянула проводница и не начала предлагать напитки и остальные приблуды. Это уже, кстати, была другая женщина. Она выглядела старше кудрявой, но не менее самоуверенно. Деловито разливала чай для двоих, периодически откидывая длинные темные волосы в сторону. Юноша смотрел на нее исподлобья, разглядывая возрастные морщины у ее глаз и нездорового красного цвета щеки. Ее губы были выкрашены в сливовый цвет, ещё сильнее добавляя возраста. Она напоминала его учительницу по истории, когда та ещё работала в школе.         — Это всё? — дамочка цокнула зубами и покатила свою телегу дальше по коридору. Юноша тяжело выдохнул. Почему-то присутствие этой женщины в купе угнетало. Он никогда не употреблял оправдание в стиле «плохая энергетика», но тут оно подходило как никогда точно.        — Выпей хотя бы чаю. Ты давно ничего не ела, — бабушка продолжила убеждать внучку. Когда девочка устало свела брови и посмотрела на гранёный стакан в металлическом подстаканнике, то старушка расстроенно выдохнула, прихлопнув руками, — тогда хотя бы воды… Я тебя прошу.         Девочка коротко кивнула и сделала глоток из бутылки, которую ей только что выдали.  — Молодой человек, не хотите чаю? Она все равно уже не будет его пить… — старушка грустно глядела на внучку и гладила ее по спине. Юноша только кивнул и тихо ответил: «Можно». Если предлагают что-то бесплатно то отказываться — грех. Особенно, если это чай.        Молча пил, думая о том, откуда едет. Как давно он не видел родителей? С тех пор, как неделю назад ушел, или он перестал их видеть ещё раньше? И собирается ли он однажды вернуться к ним? Надеялся, что нет. Что больше не увидит маминых слез и отцовской ругани, что больше не почувствует грубого удара по лицу, которым его одаривал отец. Что больше не будет чувствовать себя в опасности, просто засыпая. Не зря же он так долго копил деньги, чтобы жизнь была не такой сложной? Не зря же он бросил жить, только чтобы уехать. Если родители не хотят его видеть, то и он не будет пытаться искать встречи.        Но его ставило в угол то, что у родителей в доме он оставил своего кота. Бегемот, так питомца звали, принимал ласку только от него, полностью игнорируя отца с мамой. Он мог даже перестать есть, узнав, что его любимый хозяин больше не насыпает ему еду. А вдруг родители не будут его кормить? Нет, это конечно маловероятно. Они же не настолько жестоки, чтобы не давать еды ни в чем не повинному животному. Вроде как. У юноши даже проскакивала лихая мысль взять с собой кота в рюкзак, но риск был слишком велик. Да и это непросто — транспортировать животное из города в город, пусть это и разрешено. И пришлось бы тогда вернуться за ним домой, застать родителей и начать перед ними объясняться. Ну и главная причина — если бы он всё-таки не решился сесть на поезд и выбрал бы другой путь, то кот остался бы один. А это — последняя судьба, которую бы хотелось ему предоставить.       Поезд начал останавливаться: медленно и прерывисто. Через несколько секунд полностью прекратил движение. Остановка на пятнадцать минут.        Девочка вдруг зашептала что-то бабушке на ухо. О ее словах можно было догадываться только с реакции старушки.        — Солнце, сейчас поезд стоит, там закрыто. Тронемся — и можно будет идти. Потерпи чуть-чуть.        Малышка поджала губы и уткнулась носом в угол. Ей явно мешало, что в купе был ещё кто-то помимо ее бабушки. Поэтому хотя бы на эти пятнадцать минут юноша решил выйти в коридор.        Окно около двери туалета было открыто. Он оперся на мусорку у стены, чтобы выглянуть наружу. Было видно только серую блеклую станцию, по которой то и дело сновали уставшие люди. Все с одним выражением лица, как на подбор: сухим и апатичным, будто из каждого поочередно вытянули радость. Горло заполнилось странным чувством. Почему люди так несчастны? Каждый из них как будто забыл, что такое жить и наслаждаться жизнью.        Прямо рядом с окном, по правую сторону колеи, стояла умиротворенная парочка. Они отличались от остальных людей на станции. Согревали друг другу руки, потирая их между собой, пусть было и не очень холодно. Улыбались влюбленно, смотря в глаза. Девушка закусывала налитые вишней губы, и мягко так, нежно, гладила большие ладони своего спутника. А парень, что стоял напротив нее, свободной рукой заводил ей рыжие пряди за ухо. И они казались совершенно особенными. На них зациклилось все счастье. Это потому, что они были влюблены? Но юноша ведь тоже раньше был влюблен, только никакого счастья так и не ощутил. Это было давно, может, он просто не помнит? Может, оно и было. Просто затерялось среди новых воспоминаний, полностью ими поглотилось. Он должен вспомнить, что это такое. Что такое счастье.        Мимо него прошёл хмурый мужик, открывая дверь в тамбур. Покосился грозным взглядом на юношу и вышел. Видимо, курить. Хотя бы не в поезде курят, тут и без того дышать нечем. Когда дикая затхлая духота мешалась с запахом табака, то становилась совершенно невыносимой.        Вспомнил, как сам впервые пробовал сигареты. Тогда он совершенно ничего не ощутил. Только горький вкус дыма и желание быстрее прополоскать рот и вымыть пропахшие гарью руки. После этого он больше никогда не притрагивался к сигаретам, хотя другими способами расслабления не брезговал.        — Я не понимаю, как можно было так по-идиотски опоздать! Я же просила тебя меня встретить! — по коридору шла возмущенная женщина в накрахмаленной рубахе, волоча за собой массивный голубой чемодан. Она едва не перецепилась на ровном месте, вовремя ухватившись за дверной проем. Ей помогли спуститься по ступеням поезда и она, продолжая неумолимо кричать на собеседника в телефоне, потащила чемодан дальше по пирону. Какие всё-таки интересные бывают люди. Все со своими историями и секретами, и все в одном поезде.         Когда контролёр вернулся с перрона в тамбур и закрыл двери, поезд уже начал движение. Юноша только тяжко вздохнул. Как мучительно долго он будет ехать, ожидая конечной точки. А для него важна не цель, а путь. И этот путь он собирается проделать до конца. Он не должен передумать.        Когда вернулся обратно, бабушка сидела как на иголках, а внучка удручённо понурила веснушчатый нос, зажав руки между ног.       — Туалет, вроде как, уже открыли. Можете идти, — сказал парень и сел на свое место, уткнувшись взглядом в грязное окно.        Девочка вылезла почти молниеносно.        — Ты же там сама разберёшься? Вроде не первый раз ездим… — спросила старушка с надеждой в глазах. Почему-то казалось, что она хочет, чтобы девочка скорее вышла из купе. Внучка кивнула и прошла дальше по коридору.        Затем бабуля быстро, с удивительной уверенностью поднялась к верхней части окна и резким рывком открыла форточку. Глаза юноши округлились. Он знал, насколько тяжело открыть форточку в поезде. А эта пенсионерка так легко и непринужденно ее отворила, будто бы просто махнула веером.        — Покарауль, пожалуйста, дверь. Я тебя прошу, — попросила женщина, доставая из кармана сумочки что-то похожее на зажигалку и мундштук. Пока парень прижался плечом к двери, она уже успела сделать первую затяжку.        — Господи, я так хотела закурить… — старушка расслаблено выдохнула дым в окно, — а при ней нельзя. Не хочу подавать плохой пример. А если выходить на остановку, то только с ней…        Эта леди оказалась действительно необычной. Она рассказала о том, насколько тяжело ей воспитывать внучку и что со своими детьми все было совершенно иначе. Пока юноша внимательно смотрел на щель в дверном проёме, женщина никак не хотела прекращать свой печальный монолог.        — Она ведь совсем недавно потеряла маму… Отца-то ладно, он ещё давно сбежал. Она в нем и не нуждалась сильно. А вот Алёна… Девочка нашла ее первая. Увидела мать, свисающую с люстры. Для ребенка эта такая травма, вот она и не разговаривает, — она делала паузы, пока затягивалась, но говорила очень быстро, почти тараторила, — но она сильная. Мы с ней сражаемся, как можем. Да и для меня это не просто. Потерять дочь, да ещё и остаться с бедной маленькой внучкой у сердца. Но я ее слишком люблю, чтобы оставить всё просто так. Вот поэтому мы и едем в мой родной город… там мой сын, а у сына дети… Может, внучка так и придёт в себя… — под конец этой болезненной речи, старушка, наконец, докурила и по-варварски выбросила окурок в окно. Спрятала мундштук и зажигалку обратно в сумку, а девочка к тому времени уже вернулась. Стояла у двери, устало покосившись на стену.        Парень не мог понять, чем заслужил такую откровенность. То ли тем, что бабуле нужен был слушатель, а незнакомому человеку открыться легче всего, то ли тем, что она действительно увидела в юношеских глазах проблеск понимания. А он даже не мог толком понять, что ему делать с полученной информацией.        — Все хорошо прошло? — возбужденно спросила старушка, а внучка кивнула. Прошла на свое место и положила голову бабуле на плечо. Утомилась, бедная. Парень хотел как-то помочь этому ребенку, но прошлое уже никак не изменишь. Дети не должны так страдать. Они не должны жить в собственном аду. Когда же взрослые поймут эту простую истину: дети не в чем не виноваты.        — Тебя как зовут?       Девочка на плече уже уснула и мило сопела, морща нос. Конопушки забавно смотрелись на ее спящем личике, только добавляя желание как-то помочь. Такие прелестные дети не заслуживают той боли, которую им приходится переживать.        — Артём, — пришлось несколько секунд подумать над заданным старушкой вопросом. Юноша очень не любил, когда спрашивают его имя. Ему почему-то каждый раз было неприятно слышать его. То ли благодаря плохим воспоминаниям, то ли из-за личной внутренней неприязни. Поэтому он никогда его и не называл.        — А куда ты едешь?       — Домой, — над ответом долго думать не пришлось. Он и ехал туда только и думая, что о доме.       — А тебя там ждут?       — Надеюсь. Если не ждут, это будет моя последняя поездка, — силился, чтобы не добавить «в жизни». Всё-таки, не стоит пугать эту милую леди своими планами.  — Я думаю, что ждут. Ты кажешься хорошим парнем, тебя должны ждать… — женщина подумала ещё с минуту, а затем добавила, — если что, ты можешь всегда приехать ко мне. Я напишу тебе адрес.        Юноша кивнул. Ему впервые так явно предлагали помощь. Пусть он и знал, что если его никто не ждёт на конечной, то он действительно больше никогда никуда не поедет. Даже к этой прелестной, заботливой старушке. Но ему все равно было приятно, что кто-то переживает о его судьбе.        — Там твои родители? — бабушка погладила светлые волосы девочки, ласково улыбаясь. Она выглядела такой умиротворённой, когда проявляла к внучке любовь. Даже удивительно. Такие крепкие семейные узы, что их видно невооружённым взглядом.        — Нет. Мои родители мертвы.        — Правда?        — Нет.        — Тогда почему ты это сказал?        Он и сам толком не знал, почему так явно соврал. Может, ему хотелось так думать. А может, действительно: лучше бы они были мертвы… Но парень тут же отрекся от этих мыслей. Пусть они его и ненавидят сейчас, желать им смерти — дело неблагодарное. Даже для него это было слишком цинично.        В ответ он только пожал плечами. Так и не придумал, что теперь сказать. Для него отношения с родителями с самого начала были больной темой. Как только кто-то в разговоре вспоминал отца, в очередной раз хвалил его, то юноше так и хотелось выкрикнуть: «Нет! Он совсем не такой хороший! Он вас обманывает!». А когда другие говорили про мать, то только и хотелось, что молчать. Она была слишком ведомой, слишком мягкой. Про нее даже вспоминать было больно. Сначала ее действительно хотелось называть «мама», а теперь… она просто: «эта женщина». Теперь это родство не чувствовалось. Ещё когда их глаза налились отвращением и болью, ещё когда они, проклиная собственного сына, плакали в гостиной, ещё тогда их кровь перестала вдруг быть общей. Ещё тогда они перестали быть «семьёй», а место, где он ночевал, перестало называться «домом». И он привык уже к тому, что настоящий его дом был только в воспоминаниях.       Было слышно, как бабушка что-то тихо нашептывала своей внучке. Этот монотонный шепот имел успокаивающее воздействие. Он звучал, точно как колыбельная. Как-то и ему бабушка пела колыбельные, но как это было давно…