строчки впились в лист бумажный

      Киммоти откидывается назад — упирается затылком в каркас кровати, плечом прямо в бельевой ящик (в котором, конечно, хранится что угодно, но не постельное, начиная с четырёх коробок с зимней обувью и заканчивая личным дневником, который он бросил вести на третий день). Оборачивается.       Таро лежит, прижимая к груди тетрадь, пальцами выстукивая на ней ритм какой-то раздражающей песни. С закрытыми глазами и разметавшимися по светлому покрывалу волосами, повернувшийся навстречу скользящему по лицу солнцу, подобен то ли несбыточному сну, то ли греческому богу, то ли его можно описать тем словом, которое Киммоти нашёл совершенно случайно — ангелолепный.       — Ты слишком довольный для человека, которому влетит за пропущенную тренировку, — Сайондзи куда-то пихается локтём, попадает, кажется, в коленку. Тот даже не ойкает, но подальше от края предусмотрительно отодвигается — чтобы ещё одной бреши в обороне не допустить.       — А ты слишком обеспокоен моим состоянием для человека, который сам безбожно сбежал в середине клубного собрания.       Он всё же отворачивается от окна. Зря, думает Киммоти, теперь твои волосы подсвечены нереально огромным раскаленным шаром гелия и всякого прочего непотребства, название которого слащавые парочки используют вместо нормальных человеческих имён по отношению друг к другу. Теперь у тебя протуберанцы. Нимб. Гало.       «No halo, baby, I'm the reason why hell's so hot» — из портативной колонки. Спасибо за плейлист, Ито, вообще доверия не оправдал.       Милые традиции, так-то. Составлять плейлисты друзьям. Только когда Сайондзи в плейлист ему Ференца Листа добавил, тот попытался стукнуть его по голове подушкой. Никакого уважения.       Точно, Таро же что-то там спрашивал.       — Я не хочу заниматься чайной церемонией, — Киммоти всё-таки встаёт с пола, привычно проводя рукой по мягкому ковру, и залезает к нему на кровать. — Я бы ещё раньше свалил, но ты же хороший мальчик и у тебя есть принципы.       Таро придвигается к стене, освобождая место, дурак, не надо, мы можем лежать в обнимку и слушать отвратительный плейлист из трендов тиктока разных времён и народов, серьёзно, Ито, ну какое «'cause you’re the reason I believe in fate», с вкраплениями аудиоверсии Библии, которую почему-то телефон норовит включить, будто пытаясь образумить.       Таро как-то дал ему свой дневник (он действительно такой хороший мальчик, господи, он же всё ещё его ведёт), и попросил не смеяться слишком громко, но эти рассуждения про мужеложство и картины со Святым Себастьяном… У Киммоти богатый читательский опыт, он читал Исповедь Маски ещё в начальной школе и перезаписал Таро в контактах как «Юкио Мисима кинни» в ту же минуту.       — Дурак, — написал он ему в тот вечер, — настоящие mlm осознают себя, когда залипают на спину Патрокла.       Репродукция её висела у него над кроватью сколько он себя помнил, и иногда смутные сомнения о замысле родителей всё же его посещали.       Кто знает, будь на её месте какая-нибудь Европа, поменялось бы что.       Кто знает, не окажись Таро в одном с ним классе в средней школе, о чём он думал бы половину своего свободного времени. О ком — вернее.       А он лежит со своей тетрадкой на расстоянии вытянутой руки, ничего не понимает, и ведь не коснуться — обожжёшься, обожжёшь. Остаётся только намекать и медленно сходить с ума.       — Мне нужно было выбрать из отряда дикарей самого одомашненного, — он будто оправдывается, но в глазах никакой вины, — Они там без меня половину школы разворотят.       — Зато за собой уберут потом, — Киммоти вытягивается в полный рост и всё-таки находит- а, нет, не находит способа ткнуть Таро под ребро, тот перехватывает руку, — Какой ты злой.       — Тот ещё подлец, не даю мне рёбра считать, — он никогда больно не хватает, на самом деле. Так, играючи, предупреждая. Можно вырваться в любой момент, если захочется. Не хочется. Приходится. — Да, хотя бы дисциплине научились.       Невозможный. Кто вообще использует слова вроде «подлец» в двадцать первом веке? Может быть, он вампир. Или египетский фараон, спал в своём саркофаге три тысячи лет, теперь ходит такой красивый.       — Мне нравятся умные люди, — сказал он Таро сразу после их знакомства.       — Саркофаг буквально плоть пожирающий.       — Ещё одно слово и я тебя укушу, — ответил Киммоти, осознавая, что влип в него мощно и надолго.       Так и не укусил.       — Ты не сказал, чего ты так лыбишься, — Сайондзи переворачивается на живот. Можно попробовать вырвать у него тетрадь и посмотреть, с кем он там любовные зонтики рисует. Ага, конечно, это же точно не очередной его ежедневник, где из-за Киммоти всё исчёркано-перечёркано, половина планов на жизнь слетела.       — Письмо мне любовное написали, — он всё же открывает тетрадку, да, ежедневник, ну что за контрол фрик, — если это можно считать письмом. Очень милое, вот, посмотри.       Да что я там не видел, чуть не срывается с языка, но он успевает остановиться, всё хорошо, сердечное согласие, бабочки, ромашки, жизнь хороша. Крутит в руках карточку из плотной голубой бумаги.       Te amo est verum. Люблю тебя — это истина.       Самому тошно от этой приторности, а куда деваться. Ещё и стикер этот, зачем только налепил.       — Стикер с Шеина, — говорит он просто чтобы сказать и возвращает письмо.       — В шкафчик сегодня закинули. Почерк какой-то знакомый, — от того, как бережно он вкладывает записку обратно между страниц, становится почти хорошо. — Нет никаких мыслей на этот счёт?       Да, конечно, есть. И у тебя были бы, мой хороший, если бы ты хоть секунду подумал.       — Девчонка какая-нибудь, из второго, может, по тебе там все пищат, — Киммоти тянется за ноутбуком, — Давай лучше посмотрим, как чел на шумерском поёт.       Таро как-то странно на него смотрит, всё ещё с солнцем в волосах, — да нет, показалось, наверное.       — Давай. Только я не знаю шумерского.       — С кем я общаюсь, — он цокает языком и моментально закрывает вкладку википедии со списком крылатых выражений на латыни.       Пусть лучше ищет свою девчонку из второго.