строчки впились в лист бумажный

      — С четверга на пятницу сны вещие, — Ито говорит как бы невзначай, даже не вздрагивая, когда Сайондзи отвечает ему пинком под коленку. Под столом, разумеется, чтобы никто не увидел и ничего не заподозрил, — а ещё в эту ночь обычно снится кто-то, кто в тебя влюблён. Да, Сайондзи?       Откровенничать с Хиробуми было невозможно. Не в том смысле, что он не мог держать язык за зубами — это всегда легко прощалось ему хотя бы за это обманчиво милое личико. Дело в том, как именно он раскрывал все чужие карты. Бурлеск, пафос и почти искреннее желание помочь.       Желание помочь, конечно, было ничем по сравнению с его желанием посмеяться над чужой бедой.       Своей бедой Киммоти признал Таро далеко не сразу. «Далеко». Это произошло где-то в период между саркофагом и первым сидением вместе в экскурсионном автобусе, в пределах месяца с момента знакомства. Прикипеть к нему было непозволительно легко, и даже думать страшно было, что делать дальше. Да и всё ещё страшно.       Ито щёлкает пальцами перед его лицом.       — Отвисни, — он убеждается, что Киммоти ещё способен функционировать, и возвращается к своему коктейлю, размешивая льдинки многоразовой трубочкой.       — Всё хорошо? — от беспокойства в голосе Таро хочется своротить стол, пролить Хиробуми на новые джинсовые шорты его чёртов коктейль, разодрать кожаную обивку диванчика и растерзать в клочья поролоновую прослойку, лечь на пол, прямо в сладкую холодную розовую лужу, обнять себя руками и скулить. Но нет, на столе ещё салфетки, его морковный торт и две чашки кофе, а кофе горячий.       — Да. Пытаюсь понять, зачем мы взяли с собой этот балласт в разных носках.       Произносить «мы» всегда было болезненно приятно. Желание пафосных речей про противоположности, Инь и Ян, начало и конец стиралось в ничто под весом слова в слог длиной. Киммоти в жизни не предполагал, что способен так чувствовать.       Это пугало.       Желание выть возвращается с утроенной силой, так что Киммоти лезет десертной вилочкой в торт. Стараясь не смотреть на ехидное лицо Ито.       — Я классный и звезда вечеринок. И носки у меня классные. Оба носка. А ты, — он достаёт трубочку, указывает ей на Таро, спохватывается и вытирает рукавом джемпера упавшую на стол каплю, — так и не рассказал, что тебе снилось.       — Конечно, ты его перебил, — Сайондзи отрывается от торта.       — Я сейчас в тебя салфетницей перебью, — Хиробуми подрывается и тянется к середине стола, Киммоти тоже подскакивает, потому что кто его знает, вдруг и правда кинется, это же позор, нужно опередить. Лучшая защита — нападение, а по самурайской этике обнажение клинка равно готовности напасть. Киммоти знает, он просмотрел на эту тему все документалки, которые только мог предложить ему интернет.       Таро вдруг хлопает в ладоши, и это удивительно отрезвляет. Тот сам опешивает, опускает взгляд на ладони, говорит вполголоса: ой. Киммоти просит верховного бога сёдзё-манги уже угомониться и перестать травить его сердце. Может быть, в его торт что-нибудь подлили. Это многое бы объяснило.       Ничего это не объяснило бы, на самом деле.        Когда чуть не устроившие сцену прямо посреди кафе нисколько не пристыженно усаживаются обратно, а Киммоти переживает ноль сердечных приступов и двадцать сердечных атак от этого «ой», Таро всё же начинает:       — Я не совсем помню, на самом деле. Так что извините, если напутаю, — Кацура пододвигает к себе блюдце с чашкой кофе, косится на Сайондзи. — Закрой глаза, пожалуйста.       Киммоти недоумевает, но закрывает. Доверие, думает он.       Есть что-то приятное в этом. Органы восприятия адаптируются к отсутствию визуальной составляющей, запахи ощущаются чётче, музыка из динамиков под потолком становится различимее в гомоне людских голосов.       И тихий ритмичный звон.       — Только не говори, что ты в кофе сейчас засыпал сахар и размешиваешь его, — он, конечно, не надеется ни на что. Да он вообще ничего против не имеет, господи, хоть с сахаром, хоть с солью, он даже поплакать в него готов, если Таро попросит, но если перестать возмущаться и вредничать, то сорваться будет проще простого. А так нельзя.       Киммоти уже настроился пронести эти светлые чувства через всю свою жизнь и унести их с собой в могилу. Не то чтобы он уже внёс это в свой список задач, конечно, он же не одержимый менеджментом Кацура. Контрол фрик.       — Хорошо, — а в голосе Таро чувствуется улыбка, — Не скажу.       Киммоти распахивает глаза и видит, как с ложки Таро снова капает на стол.       — Только не рукавом, — он чуть ли не швыряет в него салфеткой. — Сон. Ты хотел рассказать про сон.       — Да, спасибо, — Таро берёт салфетку и промакивает пролитое. — Мне снилось что-то странное. Корабль какой-то…       Он вдруг замолкает.       — Там рыба была, — он вдруг смотрит в чашку. — Рыбы хочу.       Ито срывается на смех. Киммоти возмущенно подтаскивает к себе блюдце, заслоняя его одной рукой.       — Не перед моим тортом!       Кацура поднимает на него глаза и смотрит так, будто что-то замалчивает.       Вот в такие моменты и кажется, что он всё знает и всё понимает. Что Киммоти всё себе надумал, загрузился, а мог бы просто поставить его перед фактом — нравишься, я бы за тебя убил, я бы за тебя умер, я бы за тебя выпил кофе с четырьмя пакетиками сахара. Что Таро бы ответил — ты мне тоже. Что «тоже» настолько сильно, что он Киммоти не позволит пить такое, потому что очень его ценит и очень им дорожит.       Киммоти не знал, что всё приведёт к такому. За пять с небольшим лет обычно ничего не остаётся.       И тем страшнее осознавать, что он если бы и знал, то всё равно согласился бы. Пройти через всё это ещё раз.       Экран телефона Таро загорается, тот моментально поворачивает голову, смотрит на уведомление. Сайондзи думает, что ему, между прочим, очень хочется, чтобы он и на его сообщения так реагировал. Сразу. Отложив все дела и глупые ничего не значащие улыбки кому-либо другому.       Почему-то вдруг окутывает ужасом осознания. Что, если он уже нашёл, кто мог ему писать. Что, если эта девушка воспользовалась ситуацией и согласилась, что письма её. Потому что Киммоти просто не уверен, что сам не воспользовался бы. Ситуацией.       Да он бы и почерк подделал.       Но Таро вдруг говорит:       — У меня курсы через час, — и смотрит виновато. И смотрит не на Ито.       — Прямо сейчас пойдёшь? Ни минуточки лишней не посидишь? — а вот Ито на него смотрит. Смотрит, явно что-то для себя решив.       Кацура неловко разглаживает салфетку, которой в него кинулся Сайондзи парой минут ранее, — господи, они косвенно подержались за руки.       — Я ещё двадцать минут назад пойти должен был, — он пожимает плечами, даже не пытаясь скрыть взявшуюся из ниоткуда неловкость. — Я могу написать, что не приду.       Киммоти думает, что очень сильно согрешил в прошлой жизни. А ведь он даже не верит в перерождения. Киммоти думает, да, пиши, конечно, мы выгоним Ито и устроим свиданку, уничтожь все свои планы ради меня, сожги свои ежедневники, чтобы согреть мои руки.       Но его руки сегодня тёплые.       — Вали на свой дойч, — он откидывается на спинку диванчика и прикрывает глаза. — Ядерное топливо только это допей сначала.       Ничего не видно. Всё слышно. Всё — смешок Таро.       — Да, я бы после такого сутки не спал, — Хиробуми, по звукам, тоже усаживается поудобнее.       — Не ври, — Киммоти неохотно приоткрывает глаз и смотрит на него, усмехаясь, — тебе точку опоры дай — ты вырубишься.       Ито улыбается:       — И во сне я сдвину землю, — он поднимается, видимо, сесть поудобнее, но кривит лицо, недовольная_кошка.png. — Жара невозможная, я к дивану прилип.       — Вот поэтому я и не ношу шорты, — говорит Киммоти, ковыряя вилкой торт. — Ещё потому что я приличный. У меня, — не смей смеяться, ты вообще к дивану прилип, — есть приличия.       Ито крутит коктейльную трубочку в руках, о чём-то размышляя.       — Тебе бы пошли шорты, — говорит. Киммоти чувствует надвигающуюся катастрофу, — Да, Кацура-кун?       Таро секунды на две будто выпадает из реальности, — продумывает оптимальную стратегию, думает Киммоти, прямо как когда реставрацию Мэйдзи во второй Виктории проводит, великий комбинатор, — но возвращается. С неловкими заявлениями.       — Я думаю, ему что угодно пойдет, — он в два глотка допивает этот треклятый кофе. — Кстати… Точнее, нет, не кстати, это с разговором никак не связано, но мне вчера снова подбросили записку.       Он достаёт свой многострадальный (в идеальном состоянии) ежедневник и вынимает карточку. Киммоти замечает на обложке свою наклейку с цветами персика, которую дал ему неделю назад, в тот самый день, когда они обсуждали самую первую записку. Сжимает пальцы на обивке. Да, во всем этом определенно был виноват святой Себастьян. Дурное европейское влияние.       — «Ты — кварк третьего поколения с зарядом минус одна третья», — зачитывает вслух. Киммоти аж перекашивает от собственной пафосности, но Таро, кажется, даже нравится. — Очень мило.       Ито делает то ли «что такое кварк и связано ли это с квир»-лицо, то ли «что такое минус одна третья»-лицо, Сайондзи не понимает. И не хочет понимать, если совсем откровенничать.       — Ты это дешифровал? — Хиробуми берет из рук Таро карточку, оглаживает большим пальцем волнистый срез от фигурных ножниц.       Таро выжидает, забирает записку обратно, вкладывает обратно в ежедневник. Достаёт, зачем-то оставляет между других страниц. Начинает говорить:       — Да. Я погуглил, это-       — Это тебе пора бежать. Я заплачу, это за ножницы, которые ты давал, — Киммоти неожиданно даже для самого себя перебивает его. — Опоздаешь — дастутмирлидами не отделаешься.       Таро удивленно моргает, снова что-то для себя решая. Наконец, улыбается и поднимается с места.       — Уговорил. Спасибо большое, — он зачем-то еще раз бросает взгляд на ежедневник и засовывает его в сумку, уже висящую через плечо. — Я пошёл.       — Удачи.       Как только он скрывается из поля зрения, Киммоти падает головой на сложенные руки. Хиробуми уже не сдерживает смех, трясущимися руками достаёт телефон и что-то вбивает.       — Прелестный, значит, — Ито старается хотя бы не смеяться вслух. — Ты очень сильно влип.       — Тебе запрещено меня в чём-то упрекать, — Киммоти всё же поднимается и пододвигает блюдце обратно. — Так жить дальше невозможно.       Он вздыхает.       — Но что-то в этом есть, — он доедает торт и от нечего делать разглядывает вилку. — Он непробиваемый. Я его же ножницами режу, сразу же про эти ножницы говорю, а он, ну. Ты сам видишь.       — Он умный, — Хиробуми хочет продолжить, но отвлекается на сообщение. Глупо улыбается, активно печатает, продолжает мысль уже после того, как отложил телефон. — Рано или поздно он догадается. Он же умный.       — Ты даже не представляешь, насколько, — Сайондзи пододвигает к себе десертное меню. — Надо заесть это мороженым. Ты рассказывал, что что-то прочитал.       Ито, слава всем несуществующим богам, быстро переключается.       — В общем, есть у Буковски одно стихотворение…