строчки впились в лист бумажный

      — Пасую. Вскрываемся? — говорит Сайондзи и скидывает на стол тройку и шестёрку пик.       — Ты мне нравишься, — отвечает Кацура. Раскрытые им карты немного скользят по столу, пластиковые, и Сайондзи до них уже нет никакого дела. Жизнь немного проносится перед глазами, и отчаяние немного захлёстывает, и «и это всё, что ты хотел мне сказать? Обязательно было ждать?» почему-то не слетает с языка.       Обязательно было ждать? Моего отъезда, — думает Киммоти, его чемоданы стоят в коридоре, он не собирается снова их собирать ещё примерно год.       Сакура в этом году снова цветёт слишком рано. В висках пульсирует и немного бросает в жар. Перед глазами ненадолго всё размывается. Он положил таблетки от аллергии?       — Дама треф и двойка бубен, — он сопоставляет зачем-то карты с общими, будто и так непонятно, кто должен был выиграть. — Ты везунчик, Кацура.       Тот убирает чёлку с глаз: то, что от неё осталось. Он, они обсуждали бесчисленное количество раз, поступил не очень по-умному и отложил на год своё поступление. Не очень по-умному — по версии Сайондзи. В глубине души на что-то надеявшемуся.       И так оно ведь всегда происходит, он думает. Все желания рано или поздно исполняются, но совсем не так, как это нужно. Такая себе история про обезьянью лапку: он ждал, что Кацура скажет хоть что-то на этот счёт последние года три своей жизни, и Кацура сказал.       Сказал в тот же день, на который у Сайондзи билет на поезд до столицы, и почти взрослая университетская жизнь на горизонте, и новые возможности и перспективы, и смутные надежды на то, что расстояние сначала приглушит, а потом неминуемо сотрёт в порошок всю его палитру чувств и эмоций в отношении Кацуры.       — Тебе, — Таро резко начинает говорить, и голос у него как-то обрывается, но он почти сразу выправляет его, — значит, повезёт в любви. Встретишь кого-нибудь--       — Я делал всё возможное, чтобы дать тебе это понять, — Киммоти чувствует, как в нём зарождается желание начать кричать. Но в соседней комнате мама, и последнее, что он хочет, — чтобы она подумала, что он ругается со своим лучшим другом накануне переезда на другой конец страны. Так что он просто старается изо всех сил звучать чуть более уверенно, — Я думал, что ты игнорируешь все знаки, потому что тебе это не нравится, но обижать меня ты не хочешь.       Он не смотрит в сторону Кацуры. Не смотрит, но слышит: он шумно выдыхает, мотает головой (это не слышит, просто понимает: он знает его от начала и до конца, и немного, самую малость, надеется, что ему удастся забыть), тянется к рюкзаку.       — Ты мне поддался, — жужжание расстёгивающейся змейки кармана, шорох чего-то бумажного (ежедневник?). Сайондзи не смотрит и собирает карты. Тонкие, прохладные, быстро вбирают тепло с кончиков его пальцев, — хочется побыстрее уложить их в кейс, будто это как-то поможет сохранить собственные касания на чём-то, принадлежащем Кацуре, раз уж на нём самом не получилось. — Ты знал, что у меня не могут быть карты лучше, чем у тебя.       Придурок, думает Сайондзи, мешая карты, какой же дурак, я отвлёкся на тебя и на то, что нас с тобой ждёт (ничего, ни-че-го, абсолютное ничего, невозможное, неосуществимое, нереальное ничего), пока ты вынашивал свою гениальную идею сказать вот это вот накануне, возможно, полного развода-сожжения мостов.       — У меня такси через полчаса, а ты говоришь такие вещи, — слова звучат горько, и горечью же остаются на языке. Таблетки от аллергии, точно. Или всё-таки положил?       — Это было сложно игнорировать, — он что-то перебирает, и Киммоти готов под землю провалиться, если это то, о чём он думает. Смелости поднять на него глаза не находится. — Особенно записки.       В его голосе слышится улыбка. Не дежурная, с которой он обращён ко всему миру, а какая-то особенная, проскальзывающая, когда он рассказывает про свои коллекционные карточки с фотографиями айдолов, в которых Сайондзи не разбирается, или про лошадей, на которых ему нравилось кататься в детстве, пусть он и отходил на верховую езду где-то два года. Иногда Сайондзи казалось, что он ловил это его выражение лица в разговорах с посторонними — и в этот момент Кацура всё равно смотрел на него, с другого конца класса, из окна, откуда угодно.       Если так подумать, оно имеет смысл. Киммоти чувствует, как глаза действительно начинают слезиться, а лицо, кажется, гореть. Ужасно. Аллергия. Таблетки. Таблетки.       — Это было очевидно? — он спрашивает, пытаясь не задыхаться.       — Во-первых, — Кацура любит давать подробные ответы на вопросы, которые их не подразумевают, и что-то в этом всегда привлекало (по крайней мере Сайондзи. Хару это раздражало, он буквально раздражался с его «болтливости». Сайондзи называл это увлечённостью и самоотдачей), — я знаю твой почерк. Я твои записи вижу почти так же часто, как свои, так что это было понятно.       Сайондзи еле сдерживается, чтобы не удариться головой о поверхность стола. Само собой разумеющееся, понятно, очевидно, Кацура не мог не знать, Кацура не мог не заметить, он столько раз объяснял ему какие-то пропущенные темы и проверял решения, когда они готовились к тестам. Точно так же Сайондзи распознал бы почерк Кацуры. Любой из его почерков. Само количество их могло бы насторожить, но у Сайондзи всегда было полно других проблем и сомнений, которые Таро провоцировал.       — Во-вторых? — он всё-таки подаёт голос, обезоруженный, немного сам в себе разочарованный.       И всё-таки смотрит на Кацуру. Тот и в самом деле улыбается, и удивительно, но смотрит не на ворох карточек, а на Сайондзи.       — Во-вторых, — он откидывается и сам того не ожидая, падает на пол. К счастью, не ударившись головой. По крайней мере, не сильно, хочется надеяться. — кроме тебя никто бы это делать не стал. Я имею в виду, всё это: формулировки, подход, оформление. Сама идея.       Кацура замолкает, но прежде чем Киммоти успевает придумать, что можно ему на это ответить, продолжает в ускоренном темпе:       — Я думаю, я просто хотел дать тебе время? Я начал замечать это ещё давно, но- я думаю, я подумал, — — я начинаю заговариваться, это даже стыдно, — что если ты не говоришь ничего прямо, то ты- я подумал, что ты не хочешь торопить события, или пока не готов к- к разговору на этот счёт, или того, что может за ним последовать? И-       Но в этот раз он всё-таки окончательно останавливается. Сайондзи слышит его учащённое дыхание, и почему-то чувствует, что тот покраснел, возможно даже прямо до линии волос, уже укороченных (это до сих пор вызывало у Сайондзи какое-то необъяснимое чувство тоски. Ему всегда нравились его волосы. Они напоминали солнце. Во время затмения, на которое он смотрел без защиты для глаз, в итоге ослеп, раз сам не заметил всего того, что было в голове у Таро). И ничего не может сказать       Потому что отчасти Кацура прав. Потому что он и правда боялся, и до сих пор боится. Потому что он ведь действительно даже этот разговор не инициировал, это всё снова дело рук Кацуры. Потому что он всегда плыл по течению, жалуясь на это, но не пытаясь сделать ничего, чтобы исправить ситуацию.       — Но меня, — резко, прерывая внутренний монолог, превращающийся в поток самокопания, — это никогда в тебе не отталкивало. Я боялся тебя испугать.       И эта формулировка, её противоречивость, её самодополняемость делает с Сайондзи страшные вещи. Он тянется к ежедневнику Кацуры, листает его до чистых страниц, вырывает одну (судя по звукам и движению, засеченному краем глаза, он привстал на локтях и внимательно наблюдает), находит какую-то ручку, и.       — Прочитаешь как вернёшься домой, — он сворачивает листочек в несколько раз и суёт между коллекцией наполовину высказанного личного. Мама стучится в дверь и напоминает о времени. Он встаёт, ищет глазами таблетки от аллергии.       — Ты уже убрал всю аптечку, — Кацура подаёт голос с пола, так и не сдвинувшийся с места, но, Киммоти чувствует, отчаянно пытающийся не смотреть в сторону новой записки. — Мы вместе собирали.       — Мне надо принять от аллергии, — он ищет, чем занять руки.       — Я скажу это вслух. Ты слишком драматизируешь, — Таро встаёт: садится. Потягивается. — И ты просто смутился.       Сайондзи прикладывает ладони, на контрасте с горящим лицом прохладные, какими казались карты несколько минут назад, к щекам, и еле сдерживается, чтобы не застонать от бессилья:       — Что стало с твоей стратегией не ставить меня в неловкое положение?       И что-то встаёт на место, когда в его голос возвращается полудразнящий тон, с которым он, кажется, ни к кому не обращался последние несколько лет:       — Я решил, что, раз мы раскрыли все карты, то…       И он недоговаривает.       Справедливости ради, Сайондзи тоже много что недоговаривает.       То, что в коллекции невнятных мямляний-признаний в любви, у Кацуры появится полная инструкция, как добраться до его новой съёмной квартиры, с адресом, с планом, со списком транспортных средств, ему пока знать не нужно.