строчки впились в лист бумажный

      Математика — слишком времязатратно.       Сайондзи оглаживает магнитную закладку с блестящими кошками, которую Таро подарил ему будто бы тысячелетия назад. Половина блёсток сверкает где-то в «Паломничестве Чайльд Гарольда», половина — покоится на его пальцах с этого самого момента. На закладке ещё что-то сверкает, вопреки всем один минус ноль пять минус ноль пять равно ноль-законам, и это явно сигнал, что математики достаточно. Так что сайондзи поднимает глаза от вереницы символов.       Кацура тихонько барабанит подушечками пальцев по тетради, выделяет что-то карандашом в учебнике истории, иногда заправляет чёлку за ухо. Ито назвал бы это study date, но его нет. Он бы и не поместился, наверное: за столиком еле-еле умещаются они вдвоем, кипа учебников и пособий и неизмеримое желание Киммоти привлечь к себе внимание.       — Тоётоми Хидэёси похож на Александра Македонского, — желания нужно реализовывать, особенно те, что касаются Таро Кацуры. — Только без bury your gay-тропа.       — Я слышал, у него были любовники, — так приятно, что отвлечь его невозможно легко. Ветер колышет тонкий полупрозрачный тюль, заниматься совершенно не хочется. Зато хочется вытянуться на ковре и разглядывать фотографии на стенах.       Они впервые, кажется, сидят за учебниками в гостиной у Таро. В какой-то статье про продуктивную учёбу было сказано, что заниматься лучше всегда в одном месте, чтобы мозг сразу активировал режим концентрации, но у Киммоти он и так выключается, как только Кацура тихо вздыхает над очередным неочевидным вопросом, на который ответит буквально спустя три секунды.       — Любовник и Гефестион — это разное, понимаешь, — Сайондзи все же заваливается на ковер, больно стукаясь головой: Кацура привстаёт, чтобы проверить его. Вытягивается во весь рост и продолжает. — Мне всегда история жизни Александра казалась такой трагичной.       Он слышит, как Таро закрывает учебник и отодвигает его в сторону. Пытается не улыбаться так открыто: всё-таки заинтересовал.       — Его убеждали в божественных корнях, к концу жизни он уже сам был уверен, что полубог. Ещё бы, слушай, захватить почти весь известный тогда мир… Если бы войско не взбунтовалось, кто знает, как далеко он мог бы дойти.       — Вместо Киото стояла бы ещё одна Александрия, — подкидывает Таро. В кого только такой остроумный, господи, какой замечательный, у Киммоти вот-вот лицо от улыбки треснет. Какой кошмар.       «Не думать о тебе сложнее, чем с первого раза произнести Эйяфьятлайокудль» — больше в голову ничего не пришло. Таро закинул бумажку себе в карман и достал только на выходе из школы, когда между ними было больше восьми метров. Киммоти ничего не услышал, естественно, но видел, как шевелятся его губы, затем изогнувшиеся в самую исцеляющую на свете улыбку, и нарёк это лучшим из своих писем.       «Писем».       Это всего лишь анонимки, ты, трус.       — По-моему, он перенёс столицу своей империи в Вавилон. Очень странно, кстати, город можно было взять, просто перекрыв реки, делать его столицей выгодно для торговли, но не для обеспечения безопасности, — вдруг говорит Таро.       — Я думаю, это имело скорее символическое значение. Сокрушил персов и всё такое. И располагалось где-то в центре империи. Территориями, контролировавшими реки, он же тоже владел.       — Имеет смысл, — судя по звуку, Таро кивает. Наверное, думает Киммоти, с ума я сошел в тот самый момент, когда начал по звуку скольжения волос по шее понимать жесты.       — Гефестион умер, когда он уже был уверен, что тот в порядке. Он сделал всё, чтобы Гефестион унаследовал империю после его смерти, но пережил его.       — Драматично. Он сам же достаточно быстро сгорел?       — Да, через восемь месяцев. Он планировал арабский поход, из которого, как мне кажется, не планировал возвращаться. После его смерти империя, понятное дело, распалась, — Киммоти привстаёт на локтях, чтобы видеть лицо Таро, — И я снимаю с себя ответственность за все, что сейчас наговорил, потому что это было в каких-то статьях в интернете, за которые я поручиться не могу.       Таро поднял руки вверх и потянулся, разгоняя кровь по телу.       — Должно быть, это тяжело: умирать не первым, — из уст Таро это будто бы звучит как «в прошлой жизни я был тем, кто умер первым». Киммоти ненавидит концепцию перерождений, потому что вот так вот каждый виток из-за него размазываться — лучше умирать.       «Лучше умирать».       Да ты бы что угодно отдал, чтобы переродиться рядом с Кацурой, трус.       Если в прошлой жизни ещё этого не сделал.       — Всегда должен оставаться кто-то, кто будет оплакивать, — солнце явно прячется за тучей, ветки стучат по стеклу. В шаге от грозы, на расстоянии вытянутой руки от надвигающейся катастрофы.       Которая — забавно! — случится, если он вытянет руку.       У катастрофы светлые волосы и глаза блестят янтарём. Киммоти чувствует себя янтарным инклюзом, глупым насекомым, намертво в смолу влипшим.       Не лети так высоко, не протягивай руку к солнцу — обожжёшься, обожжёшь.       — Мне у греков нравится, — с ничего начинает Таро. Он всегда такой, мальчик-молния: ничего не предвещает, он просто додумывается до чего-то гениального и сидит, глазами хлопает, пока до Киммоти доходит и всё начинает громыхать. Прямо как сейчас, — что вселенная происходит не от слова всё, но от слова вселить. Вселенная — не всё сущее, но место, где живут. Где могут осознать эту вселенную, если можно так выразиться.       — Не знал, что ты знаешь греческий, — Киммоти подползает обратно к столику. — Где моя броня, Патрокл?       — Спроси у Гектора, Ахилл, — и у Сайондзи всё внутри распускается, как наверняка распускалось у Александра, когда они с Гефестионом возлагали венки. — Я не знаю греческого, просто ты как-то заговорил о словах, я решил узнать немного побольше.       Розы распускаются с такой силой, что шипастыми стеблями царапают сердце. Но Таро этого не знает, поэтому продолжает говорить:       — Для глобальных размышлений использовались термины пан — ну, как в пан-       — -сексуальности? — заинтересовывается Киммоти. Таро округляет глаза и зачем-то задумывается.       — Я хотел сказать, как в панфлейте, но и так можно, — он кивает. — Пан значило, как можно догадаться, всё, а еще использовался именно космос, но это начиная с Пифагора, у которого ещё штаны во все стороны равны.       — Глупый, греки не носили штанов, — Киммоти нормально усаживается, достаточно отдохнувший. Космос — прекрасный порядок, но Кацура, который сидит перед ним в своей домашней футболке с неотстиравшимся пятном от соуса — фантастический беспорядок, хаос с человеческими повадками.       Катастрофа вселенских масштабов.       Где-то сверкает. Между вспышкой и грохотом Таро предлагает остаться на ночь. Между грохотом и согласием вырубается электричество.