Золотая ворона и Нефритовый кролик

… спустя четверть часа через дверную щель просунули записку. Прочитавшим ее оказался невысокий мужчина, лет 35-40, с темно-каштановыми волосами, собранными в тугой пучок, украшенный посеребренной заколкой в виде танцующей обезьяны. Отправивший записку пользовался привычным для солдат кодом, но несколько символов были заменены, отчего смысл мог ускользнуть от новичка, но не от шпиона. Мужчина поднес бумагу к лицу и принюхался. - Слишком предсказуемо, - фыркнул он и подошел к свече на столе. Положив в рот кусочек фиолетового бутона и прожевав его, мужчина выплюнул его на нижний правый край бумаги и растер большим пальцем. После он подержал несколько мгновений записку над пламенем и подул на нее. Потайные символы начали проявляться вместе с необычным рисунком. - Хм… Шпион, озадаченный увиденным, готов был немедленно покинуть место, заподозрив неладное, как внезапно очертания комнаты покачнулись и тут же завертелись перед его глазами. Он успел выставить вперед руку и ухватиться за спинку кровати, прежде чем рухнуть на колени. Боли он не ощутил. Он вообще перестал что-либо чувствовать. Даже сделать глоток воздуха. Глаза закатились, и в белках отразились темно-синие прожилки, пробирающиеся вверх. Конечности мужчины одеревенели, а пальцы вспухли. Последним стал отказывать слух, но шпион все же уловил звук открываемой двери. В воздухе распустился цветочный аромат, а затем он услышал довольный смешок. Кто-то остановился подле него и присел на кровать. Нежная ладонь скользнула по его лицу и остановилась на синеющих губах. - Интересно. Значит, вот что бывает, если смешать… Но конец фразы потонул в бешеном гуле, что взорвался в его голове оглушающими хлопками. Юноша в темном ханьфу еще немного понаблюдал за последними конвульсиями отравленной им жертвы, прежде чем отвести зачарованный взгляд. Каждый раз он стремился очутиться подле своего нового шедевра, чтобы во всех подробностях описать внешние и внутренние изменения, возникающие от изобретенных им ядов. Он заканчивал уже третий том, и книга представляла собой собранные листы с поясняющими зарисовками, перетянутые темно-бордовой кожей. Кто видел ее и остался жив, предполагал, что это чье-то лицо несчастливчика. И они практически были правы, ибо Се Ван никогда не считал своих подопытных несчастливыми или удачливыми. Для него они были лишь материалом. В своей жизни он испытывал привязанность лишь к своему ифу. Но порой, склоняя голову перед нареченным отцом и выслушивая его желания объединить всех и вся, главенствуя над миром, юноша представлял, как проталкивает меж его губ темную капсулу подчинения. Как это тщеславный человек, некогда приютивший умирающего ребенка, становится ласков с ним. Соглашается во всем и его единственным желанием становится вечность рядом с нареченным сыном. Это изобретение давно бередило эго отравителя, но даже приблизиться к завершению своего творения он не мог. Единственное, чего он смог добиться, - жертвы теряли связь с реальностью и застревали в мире грез, пока организм полностью не прекращал свою деятельность. Как ни странно, но дольше всех продержалась в прошлом году дочь одного из предателей-советников ифу. Ей как раз исполнилось пять лет, когда она, единственная выжившая, приняла яд из рук улыбающегося прекрасного юноши. Примерно два месяца Се Ван наблюдал за подопытной мышкой, подробно описывал каждый день и уточнял изменения в теле и разуме ребенка. Ближе к завершению он заметил, что ее состояние стабилизируется и она впадает в бесконечный сон. Юноша прервал его, погрузив тело девочки в бочку с водой. Сегодня «Полуночное свидание» порадовало его своей быстротечностью. Се Ван погрузил палец в кровавые сгустки слез шпиона и растер их на пальцах. Едва уловимое жжение и никакого запаха, как он и ожидал. Этот яд отлично подойдет для тех, кто пользуется шифрованием и считает себя сообразительнее других. Подняв с пола записку, юноша звонко рассмеялся. С правого уголка бумажки на него направил жало маленький нарисованный скорпион. В комнате становилось душнее из-за разбушевавшегося ливня за окном. Юноша провел пальцами по шее и смахнул капельки пота с кончиков. Он не был брезглив, но никогда не позволял себе явиться в несовершенном виде перед ифу. Уложив тело шпиона на кровать и закрыв его с головой одеялом, он переставил свечу к окну, отчего дребезжащее пламя лишь слизывало очертания комнаты. Сняв с себя верхнюю одежду и оставшись в исподнем, он позвал служанку. Девушку смутилась, стоило ей открыть дверь и застать красивого мужчину, разместившегося за столиком. Се Ван не обратил никакого внимания на зардевшееся лицо девушки, ни на ее любопытные взгляды в сторону кровати. Приказав согреть воду и принести сладкого вина, Се Ван склонился над своими записями. Распущенные смоляные волосы заскользили по обнаженным плечам и спине, скрывая тонкий белесый шрам под лопаткой. Юноша смутно помнил обстоятельства, когда его получил. Ифа же рассказывал, что это укус собаки, от которой он отбил бедного ребенка. Се Ван был всецело благодарен и предан своему спасителю, но иногда он ощущал странное бередящее душу чувство. Привязанность к ифу у него была достаточно сильна, и он это не отрицал, но природная настороженность никогда не покидала его. И интуитивно он мог понять, когда человек извращает правду. Тем более, он жил рядом с представителем подобной правды каждый день уже тринадцать лет. Взрыв гогота вывел его из собственных мыслей. Внизу раздались узнаваемые мелодии пипы и тонкий женский голосок вторил ей: *Слива уже опадает в саду, Стали плоды её реже теперь. Ах, для того, кто так ищет меня, Мига счастливей не будет, поверь. Се Ван набросил на себя халат и приоткрыл дверь. Голос стал чуть выше, но затем юноша понял, что это вокруг затихли остальные звуки. Сливы уже опадают в саду, Их не осталось и трети одной. Ах, для того, кто так ищет меня, Время настало для встречи со мной. Юноша поддался соблазну и перешагнул порог. Его влекли мелодии и приятный голос. Почему-то, когда он слушал женское пение, ему становилось легче и беззаботнее. И Се Ван поддался порыву и спустился на пару ступеней. Монах уселся удобнее, подобрав ногу под себя, и дослушал песню в таком положении. Сливы опали в саду у меня, Бережно их я в корзинку кладу. Тот, кто так ищет и любит меня, Пусть мне об этом скажет в саду. Лишь слова смолкли, как шквал голосов обрушился на женщину. Кто-то потянул ее в сторону своего столика. Лысый мужчина ухватился за рукав одеяния с другой стороны и рванул на себя. Послышался треск ткани, а певица лишь украдкой бросила печальный взгляд в сторону одиноко сидящей фигуры в белоснежном. Но Байи уже был увлечен куриной ножкой в остром перченом соусе. Он высосал жидкость из разгрызенной косточки и потянулся за кувшином вина. - Позвольте, - тонкие изящные пальцы обхватили горлышко глиняного кувшина и слегка качнули его в сторону монаха. Подняв взгляд, мужчина хмыкнул. - Не нуждаюсь в особых услугах, - он перехватил из рук стоящего рядом юноши сосуд и плеснул вина в чашку. Юноша, не дожидаясь приглашения, опустился с ним рядом, едва заметно коснувшись коленкой бедра монаха. - Вижу, вы ценитель прекрасного, - Байи решил проигнорировать это замечание и пригубил вина. Он ощутил едва заметное новое послевкусие. - Я не любитель **надкушенных персиков. Се Ван сжал мгновенно губы, но совладал с собой. - Господин, неужели сей недостойный не привлечет хоть малейшего вашего внимания? – проворные пальцы заскользили по белоснежным одеяниям. Но вместо ответа Байи повернулся к юноше и шумно втянул лапшу, обрызгав его капельками бульона. - Моя прихоть – вот эта тарелка с ***ланьчжоу ламянем. И она требует моего внимания. После этих слов монах развернулся вновь к столу и принялся доедать свой ужин. Ошеломленный Се Ван не сдвинулся с места. Он был настоящим искусителем, и никто прежде не отказывал ему. Особенно в такой открыто грубой форме. И неожиданно юноша позволил себе фыркнуть. Поднявшись, он провел пальцами по лицу и стер жирные капли бульона. Монах не обратил никакого внимания на удаляющуюся фигуру юноши, которому вслед бросали взгляды многие из сидящих за столиками. Но стоило Се Вану скрыться из вида, как Байи принюхался. Да, тот же самый цветочный аромат, что и в том доме. - Что ж, - с толикой грусти подумал монах, - придется мне отказаться от второй порции.