Мечтают ли куклы о настоящем сердце?

Тарталья вальяжно раскинулся в кожаном кресле большого светлого зала и скучающе смотрел по сторонам. Взгляд не цеплялся за обстановку вокруг – его уже не прельщала ни дорогая узорчатая плитка под ногами, ни огромная люстра, сияющая блеском сотен хрустальных капель, ни витражные окна, уходящие в высокий потолок метров на тридцать, ни уж тем более дорогостоящие картины в толстых золотых рамах. Утомительно и неинтересно – ровно так бы он охарактеризовал своё пребывание в штабе Фатуи. Очередное собрание не вызвало радости, но Тарталья учтиво делал вид что заинтересован в обсуждаемых вопросах; вынашивал надежду поскорее выйти на свежий воздух и избавиться от этой духоты, исходившей то ли от самих Предвестников, то ли от пылающего элементальным жаром камина. Остальные присутствующие нарочито медленно обсуждали новости – будто кому-то из них и правда было до этого дело – и потягивали игристое вино из бокалов на тонких ножках. Их монотонные разговоры сменялись один за другим и усыпляли подобно сильному снотворному, действующему медленно и давящему на плечи липким ощущением неотвратимости. Тарталье собственная безучастность не слишком-то нравилась, однако он отродясь не был командным игроком и присутствовал на совещании только из глубокого преисполняющего уважения к Царице, которая, впрочем, так и не появилась из-за важных дел. В очередной раз обведя взглядом Предвестников, он демонстративно зевнул и поднялся с кресла. Запас терпения стремительно подошёл к нулю, а желания поддерживать светскую беседу так и не появилось, так что Тарталья решил не осквернять общество членов высшего эшелона своим бескультурным присутствием и направился к массивным дверям, у которых его уже поджидал Дотторе – наигранно довольный, скалящийся, круживший рукой бокал с вином и явно желавший объяснений. Его алые глаза переливались в свете горящего рядом камина и выглядели пугающими, вселяющими страх: у него не было ни любви, ни жалости к смертным людям, для него они – всего лишь расходный материал, забивший закрытые комнаты его рабочего кабинета и служащий для создания чего-то совершенного. Вызываемый им трепет был весьма оправдан, особенно в кругу подчинённых. Тарталья привычки объясняться не имел, поэтому в ответ на немой вопрос сделал реверанс, захватив в пальцах подолы импровизированной юбки, и под тихий хриплый смех и вскинутый средний палец вышел за дверь. Тем временем на улице уже смеркалось. Красно-оранжевая заря пылала на темнеющем и затянутом рваными тучами небе, а искристый снег, по обычаю укрывший весь регион толстым одеялом, сиял и переливался стеклянным крошевом под последними холодными лучами солнца. Тарталье нравилась Снежная – суровая и жестокая, бесконечно-белая, льдистая, настолько холодная, что постояв с полчаса на месте можно приморозиться к земле – так он рассказал Итэру, и тот охотно поверил. Каждый его приезд отзывался воспоминаниями о родной земле и доме, который он за все годы странствий в Тейвате и даже самой Бездне так и не смог найти. Воспоминаниями о детстве, когда он всякий раз норовил сбежать, а твёрдая родительская рука хватала его за ворот дублёнки и не позволяла уйти. Маленький Тарталья капризничал, а взрослые причитали: мал ты ещё для путешествий, вот подрастёшь – будут тебе приключения, а пока – тарелка каши с кубиком жёлтого масла по центру, топлёное молоко и сон на выделанных шкурах. Подобных воспоминаний было намного больше, чем хотелось; некоторые из них роились в голове, отзывались тупой болью, напоминали о приобретённом опыте, открывающем старые раны, сочащиеся страхом и слабостью. К счастью, Тарталья умел их перевязывать и делал это всякий раз, как только первый болезненный трепет бросал в его сознание свою омерзительную тень. Обойдя лабиринт бесконечных каменных стен огромного здания и выбеленные дворы, усаженные подстриженными низкими кустарниками, он дошёл до утёса, на краю которого виднелся небольшой силуэт. Подойдя ближе, Тарталья едва не заурчал от удовольствия. - Ойя, разве детям в такой час не положено быть в постели? – он бесцеремонного сел рядом, свесил ноги с крутого склона и широко улыбнулся. Вот он – Скарамучча, Сказитель, номер Шесть из Одиннадцати Предвестников, по совместительству боевой напарник и объект искромётных шуток. У Тартальи с ним особенный вид отношений, определение которому никак не приходило на ум, однако этого и не требовалось, так как подобная взаимосвязь вряд ли встречалась на просторах этих земель или землях чужих, разбросанных далеко-далеко за пределами слабо воображаемого пространства. Чайлд подначивал его с самого первого дня знакомства, раздражал наглым вторжением в личное пространство, ненужными ему – угрюмому и необщительному – диалогами, выводил одним своим присутствием и метко брошенным беззлобным словом, которое сочилось ядом словно вырвано было из пасти змеи. Скарамучча охотно проглатывал всё перечисленное и разве что не смаковал. По натуре своей нелюдимый, не жалующий чужое общество – его присутствие на собраниях было такой же редкой вещью как знамение двойной радуги – но стоило Тарталье бесцеремонно ворваться в его уединение, с двух ног снося огораживающее спокойствие и безмятежность как картонную стенку, то парень сразу же вгрызался ему в глотку, припечатывал ко всем возможным поверхностям, язвил и обещал самую жестокую смерть из всех возможных. И Чайлд делал это снова и снова, наслаждаясь всполохами ненависти в чужих глазах, взрывным запалом и чем-то ещё, чего так и не смог пока что достичь, но упорно старался. - Убирайся. - Полегче, – в оборонительном жесте взвёл руки Тарталья. – Сколько времени прошло с нашей последней встречи? Неужели ты не рад меня видеть? - Не видел бы столько же. - Я знаю одно живописное местечко в Ли Юэ. С его высоты можно наблюдать потопленные в густых и непроглядных облаках высокие пики изрезанных скал, а ещё диск солнца и кружащих совсем рядом птиц, а ещё… - Довольно, – резко оборвал его Скарамучча. Он повернулся и тому хватило всего одного взгляда чтобы почувствовать лёгкий мандраж. Чёрт возьми, как же он соскучился по этому мальчишке, ловко сменяющему своё спокойствие на безрассудство. - Сразимся? - С тобой что ли? – парень рассмеялся и картинно наклонил голову вбок. – Не зазнавайся. Или тебе напомнить чем всё закончилось в последний раз? - Ты же выглядишь как подросток. Мне приходится поддаваться! - Живого места на тебе не оставлю, – Скарамучча резво поднялся и спрыгнул с невысокого утёса. Сражение на территории Фатуи не было удобным за счёт наставленных тут и там монументов и каменных ограждений, так что Сказитель разумно повёл их вглубь застеленного сухим снегом леса. Тарталья нёсся за ним попятам, ни на миг не выпуская тёмную фигуру из вида. Его ноги утопали в высоких сугробах, а сердце – в предвкушении сражения с единственным достойным соперником, с первой встречи манящим своей невероятной силой. Он всегда был падким до этой силы: неизведанной, необъятной, восхищающей. Скарамучча был для него красной тряпкой, на которую он всякий раз одичало срывался. Остановились они на большой поляне под темнеющим небом. Где-то рядом кричали вороны и проснулась сова, но Тарталья не обращал никакого внимания: всё это было мелочью, пылью, по сравнению с обращённым на него взглядом сине-фиолетовых глаз, горящих вызовом и совсем немного злобой. Им хватило одной отзеркаленной ухмылки и оба бросились друг на друга, охваченные трепетом и жаждой крови. Тарталья наступал быстро и резко, сформировав в руках острые элементальные клинки и вынашивая желание поскорее стереть чужое самодовольное выражение, усмирить, преломить, заставить признать слабость. Каждой серией ударов он загонял его то к деревьям, безжалостно перерубая те надвое, то обратно на поляну. И так продолжалось ровно до тех пор, пока Скарамучча, наконец, не закончил играться: потоки искрящегося фиолетового элемента сильнее прежнего заскользили по его рукам и перетекли на остриё сжимаемой катаны. Скрежет электрических ударов и свист клинков застучали набатом по ушам, распугивая птиц и лесных зверей. Электро элементом Скарамучча вспахивал землю, заставляя ворох почвы и снега подниматься в воздух и громко смеялся-смеялся, словно обезумевший, поглощённый горячечным запалом. Тарталья чувствовал то же самое: поднявшийся адреналин возвёл его на тот самый уровень, при котором разум отбивало и оставляло только ненормальное и доведённое до абсолюта удовольствие. Яркие электрические вспышки заставляли метаться по поляне и не подпускали ближе, но он упёрто пытался оставить новый след на белоснежной коже и нарывался на лезвие катаны, не чувствуя ни боли, ни сомнений. Долгий бой с одиночной целью не был его коньком, поэтому он отпрыгнул к сломленному дереву чтобы перевести дыхание. До новых элементальных клинков оставалось секунд шесть и с Полярной Звездой у него едва ли был шанс, но он материализовал лук и натянул тетиву. К тому моменту Скарамуччи уже не было в поле зрения. - Решил в прятки сыграть? Тарталья пристально всматривался в движение каждой веточки на запорошенном снегом кустарнике и слушал внезапно накрывшую его тишину, а когда развернулся на звук хрустнувшего снега – было поздно; Скарамучча ловко выбил оружие из его рук и запрыгнул сверху, повалив на лопатки. Небо над опушкой уже затянулось и мерцало мириадой белых звёзд, украшавших его бриллиантами словно тонкую шею важной особы. Отбрасывал блёклое свечение одинокий месяц, осветивший пропаханную элементальной магией землю. Во всём этом сказочном великолепии одежда Тартальи стремительно намокала – то ли от растаявшего снега под ним, то ли от крови и пота. Он лежал подмятый в хрустящем ложе из замёрзшей травы, а Скарамучча с самым самодовольным выражением лица восседал на его бёдрах. - Наигрался? – его голос звучал тихо и по-издевательски весело, сквозящим удовлетворением от собственной победы настолько, что Тарталье захотелось ударить его и размазать костяшками кровь по ровной фарфоровой коже. Но это низменное желание безвозвратно меркло по сравнению с восторгом, с которым он посмотрел на него; Чайлд чуть не утонул в поднявшемся океане внутренних чувств, не выплёвывающем ни единого нужного слова на свою поверхность. Худое юношеское тело обрамлял искристый лунный свет и стягивали кожу редкие порезы-метки, которые, само собой, не шли ни в какой сравнение с меткой Тартальи, которую он оставлял на нём всякий раз; пульсирующие нежно-голубым три лепестка смотрелись на его шее лучше любого шрама и украшения. - Ты безумен, – прошептал Чайлд, не отрываясь от разглядывания сине-фиолетовой Бездны в зрачках. Её он видел в детстве и ею восторгался сейчас, обнаружившейся так близко, что можно было протянуть руку, коснуться, вновь ощутить её абсолютную силу. - Я поддавался, а ты всё равно мне продул. - В следующий раз… - И не мечтай о следующем разе. Скарамучча широко ухмыльнулся и скользнул холодными пальцами по открытой ладони. Медленно и даже как-то интимно, до приятной истомы в теле, он переплёл их пальцы вместе и подтянул к лицу, обращая внимание на порез, прочертивший тонкую полосу с алыми краями от запястья и ниже. Тарталья затаил дыхание, когда парень, не разрывая зрительного контакта, широко мазнул его рану горячим языком. Ровно в тот момент все взросшие побеги адекватного были безжалостно вырваны с корнем, а разум повело от сумасшедшего взгляда. Истоки потемневших глаз блестели и манили, обездвижили как зверя, самовольно попавшего в самый хитрый капкан. - Сладко. Скарамучча выпустил чужую ладонь из рук и поднялся на ноги. Он больше не сказал ни слова прежде чем подобрал свой клинок и направился прочь из леса. Мелкие сухие снежинки блестели в его развевающихся на ветру волосах, а длинные передние пряди отливали тёмным, почти чёрным цветом. В этом густом лесу, заросшем толстостволыми деревьями-великанами, он казался маленьким и хрупким. И чем дальше он уходил, тем больше походил на персонажа какой-нибудь сказки. Тарталья так и остался лежать на земле, глупо улыбаясь и смотря в усеянный звёздами небосклон; сияли они ярче чем когда-либо.

***

Проснулся он резко и тяжело от прожигающих веки назойливых лучей солнца. Мог бы перед сном зашторить окна, но после сражения усталость сковала крепкими силками, усыпила его как ребёнка, и всё на что хватило сил – добраться до постели и рухнуть на неё прямо так, не раздеваясь, но сбросивши сапоги и маску. Мышцы тянуло приятной болью и пощипывало немногочисленные порезы, напоминая о том, что он всё ещё жив и да, вчера он действительно проиграл, но это едва ли хоть сколько-нибудь огорчало. Тактика быстрого боя никогда не работала против Скарамуччи, но Чайлд использовал её снова и снова, сгорая от любопытства и нетерпения увидеть заходящееся в неконтролируемом удовольствии лицо. Для него всё ещё оставалась удивительной мысль, что кто-то ещё был настолько же обезбашен в бою, но сомнений давно уже не было и истинность факта пленящим трепетом отзывалась на подкорке. Чужой запал горел под кожей. За завтраком Дотторе не скрывал своего интереса: то и дело оглядывал раны, растягивал губы в хитрой ухмылке, открыто спрашивал о прошедшей ночи, совершенно не заботясь ни об этикете, ни о приличии, которого у него, впрочем, даже размером с горошину бы не набралось. Тарталья слушал вполуха. С утра пораньше у него не было никакого стремления к перепалке, тем более что в его окружении появился более интересный объект для подначивания. - Горячая ночка выдалась, а? – Дотторе не прекращал свой неуместный допрос. - Завидуешь? Или к своим роботам ты уже охладел? - По крайней мере они не полосуют моё тело. - Шрамы украшают мужчину и говорят о приобретённом опыте, но откуда об этом знать лабораторному червю? Дотторе рассмеялся тихо и хрипло, а Тарталья в тот момент счёл лимит своей доброжелательности исчерпанным как минимум до завтрашнего дня. Он легко поднялся и направился к одиноко стоящему перед большим окном креслу. Чем ближе он подходил, тем быстрее перебирал в голове идеи того, с чего бы начать разговор: узнать ли самочувствие, выстрелить какой-нибудь шуткой или сразу вызвать на реванш? Вариантов было много и каждый из них ювелирно выточен и обречён на идеальное попадание прямо в спрятавшееся за массивной кожаной спинкой кресла маленькое самодовольство. - Доброе утро, напарник! Как спалось? – Тарталья присел на широкий подлокотник, не встречая никакой реакции со стороны. Скарамучча даже не повернулся, продолжил смотреть на искрящийся под солнцем выбеленный пейзаж Снежной и вдумчиво тянуть отвратительно-горький несладкий кофе, от которого у Тартальи желудок скручивало. – Нет настроения? Неужели плохо спал? Продолжил игнорировать, разве что уголки губ скривил. - Слушай, тебе стоит лучше заботиться о своём здоровье. Потребление такого количества кофе явно вредно для твоего организма. Ты ведь не хочешь откинуться раньше меня? А ещё тебе нужно крепче спать, а то твоими синяками под глазами можно раскрашивать ночное небо. Кстати, во сне люди растут, так что если ты комплексуешь из-за своего низенького роста, то просто нужно два раза в день… - Может ты сходишь нахуй? - Ах, точно, – довольно усмехнулся Тарталья. – Я же совсем забыл, что ты и не человек вовсе. Всего лишь подобие. Несовершенное создание. Синтетическая форма жизни. Значит во сне ты больше не вы… – парень начал медленно поворачиваться, и у Чайлда в тот момент скулы свело от желания рассмеяться. – …растешь. Скарамучча сорвался с места и грубо схватил его за горло. Их кресло перевернулось вместе с ними и с оглушительным грохотом упало спинкой на пол, привлекая к себе взгляды завтракающих Предвестников. Тарталья рассмеялся громко и звучно – насколько позволяла небольшая ладонь с тонкими пальцами, сжимающими кожу жёстким хомутом – и пристально посмотрел в это поддетое ехидной злобой юношеское лицо. Его невероятная способность подстраивать эмоции под себя и добавлять им какой-то лоск всегда вызывала улыбку; даже злился он как-то иронично-насмешливо. - У тебя инстинкта самосохранения вообще нет? – ухмыльнулся Скарамучча. Хватка на шее усилилась, но Тарталья даже не попытался вырваться, как и не попытался переварить адресованный ему вопрос. Не было никакой надобности в скомканных словах, застывших смолой в саднящей глотке, явно не имеющих даже толики силы чтобы описать насколько желаемым было удовольствие выводить Скарамуччу на эмоции. Видеть его искажённое праведным гневом лицо превратилось в потребность. Но справедливости ради тот сам подпускал Чайлда ближе чем любого другого Предвестника, позволял ему больше чем любому потенциальному сопернику. И казалось бы, не было в их связи ничего особенного: обозлённые друг на друга подростки, не упускающие шанса съязвить и подраться, но в глазах друг друга – зависимые, жадные, нашедшие отдушину в совместном обществе. И тот факт что после сражений они всё ещё были живы – не было оплошностью или чьей-то слабостью, а являлось дозволением. Вскоре рядом с лежащими на полу парнями появился массивный ботинок Дотторе – и почему он такой дотошно-любопытный? – а затем появился и второй, остановившийся прямо подле. Мужчина заинтересованно покосился на них и мягко подковырнул носком локоть Тартальи, словно тот был кучей мусора или дохлым зверёнышем, которого проверяли на достоверность своей смерти. Скарамучча почти сразу потерял интерес: начал ворчать про присутствие очередного шута, ругаться – грязные слова ему совсем не шли и звучали слегка комично – и смотреть зло, именно зло, без доли того самого лоска и шарма, с которым он обращался к Тарталье; эта ценная прерогатива предназначалась только Одиннадцатому. А затем ослабил свою хватку и поспешил удалиться, с гордым видом показав средний палец смотревшим ему вслед Предвестникам. Тарталья ещё повалялся на полу, проигнорировав протянутую ему руку помощи, разжевал мысль о том, что скорее всего он недостаточно серьёзно показал степень своей тоски по их встречам. И совсем неважно что Скарамучча за это мог свернуть ему шею. К вечеру, когда с проверкой бумаг было закончено, Чайлд вышел во двор, где его встретил ворох мелких пуховых снежинок, нарочито медленно кружившихся в воздухе и оседающих белыми точками на взъерошенных волосах. Чем занять себя в ближайшие дни – он не представлял, однако уже в следующее мгновение получил благословение свыше: на заднем дворе тренировочной площадки приметил знакомую фигуру. Этот низкорослый силуэт он из сотен других узнает, на ментальном уровне почувствует даже если глаза повязать плотной тканью, поэтому он не стал терять времени и мягко, словно боящийся спугнуть жертву хищник, подошёл ближе и присел на бетонную скамью. Скарамучча неспешно двигался вокруг тренировочных манекенов и катана его искрилась от фиолетового элемента, беспощадно резавшего шероховатую деревянную поверхность. Удары следовали один за другим и от непривычной тишины не осталось следа; даже дикие птицы, кричащие на границе леса, не могли перебить шелестящий звук электрических вспышек. Тарталья на мгновение попытался найти оправдание тренировке, в которой, казалось, не было ни малейшего смысла. Недвижимые манекены не то что были лёгкой целью и не могли дать отпор, но и уровень Скарамуччи явно требовал не ниже десятка автоматонов. Тем не менее наблюдать за ним было интересно. Так уж вышло, что Тарталья недостаточно разбирался в традициях Инадзумы – они были для него диковинными, вызывающими, сложными, вгоняющими в слишком узкие рамки, тогда как он привык к свободе и ограничения писанных правил казались ему совсем не подходящими стране с невероятно живописными закатами и пышными розовыми деревьями. Скарамучча же являлся её исключением. Он пропитан духом Инадзумы с головы до кончиков пальцев и являлся сосредоточием её сложного стиля, переплетающий хаос и порядок в единое целое. Тарталья с интересом смотрел за каждым его движением, за тем, как он ступал по земле мягко, но в тоже время уверенно. Как тонкие пальцы обхватывали оплетённую рукоять и точно направляли клинок, оставляющий длинные шрамы-полосы на деревянных куклах. Как концентрированный Электро элемент искрящимися потоками струился по плавным изгибам тонких рук и обвивал запястья словно стебли диких растений, таких же колючих. Эта грация всегда казалась Тарталье чем-то притворным, никак не способным зародиться в искусственном теле с объятой тёмными эмоциями душой. Не могла она там возникнуть. Но она была. И сам факт её наличия вызывал интерес: как одинокий цветок, пробившийся сквозь бетонные плиты, как божество, добровольно отдавшее своё бессмертие и силы. Любопытство брало верх и Тарталья поддавался охотно; с невероятным упорством пытался разглядеть изъян, прощупать тот самый шов, потяни за края которого – и вот она – тёплая и уязвимая сердцевина. Он уверен, что когда доберётся до неё – Сказителю будет негде прятаться. Завершив серию ударов, Скарамучча развернулся и движением нескольких пальцев заставил катану мелкой пылью раствориться в воздухе. Скучающий взгляд его стремительно обвёл наблюдающего за ним Чайлда, который, казалось, всё это время не спускал с него глаз. - У тебя хороший стиль. Мне нравится. - Мне не нужна твоя похвала, – пробормотал парень и подхватил с земли запорошенную мелким снегом шляпу. - Как же ты самоуверен. Я имел ввиду, что машешь мечом ты чуть лучше никудышных рыцарей Ордо Фавониус, а ты уже счёл это за похвалу. - Вот как, – улыбнулся Скарамучча. – Тогда твои умения я бы сравнил с вознёй детей в песочнице. - Ты совсем не умеешь делать комплименты. - Ты их не заслужил. Он с дюжим самодовольством посмотрел сверху вниз, словно попытался сравнять с землёй и безжалостно вдавить в её немилостивые недра. Неплохой ход, удушающе действующий на подчинённых, но совсем не имеющий силы против Тартальи, выработавшего иммунитет к подобным выходкам. Единственное чему его сопротивление сдавало – это бездонные глаза; ему хватило всего одного взгляда, прежде чем крепко схватить Скарамуччу за руку, всего одного прикосновения, прежде чем отметить, как ладно широкая ладонь обхватила чужое узкое запястье. Скарамучча довольно ухмыльнулся, обнажив маленькие белые клычки, грозного вида ему совсем не придавшие. В его глазах сверкнул едва уловимый фиолетовый блеск и потоки электрического элемента плавно заскользили по его пальцам, перетекая на длинные чужие. Как же это было в его стиле. Впрочем, Тарталью это не остановило: пальцы привычно задрожали, поддаваясь мелкой череде разрядов, а затем и мышцы стали непроизвольно сокращаться, но он не отпустил. Не мог – хотя это и не подходило к порогу неотпускающего тока. Не хотел – было бы честнее. Скарамучча со своей-то силой мог его запросто сжечь, однако по какой-то причине не делал этого. Тарталья сдался первым и отвёл дрожащую руку в сторону как будто всё это время держался за металл подскакивающего на огне кипящего чайника. Фантомные разряды всё ещё ощущались на коже, в миг разогревшейся от воздействия тока, но всякая боль преломлялась под взглядом сине-фиолетовых глаз, в которых он видел грешное удовольствие и укоренившееся там безумие. Их внутренняя схожесть была настолько явной, насколько невозможной, нереальной, однако Тарталья никак не мог понять в чём именно было её проявление: в том, как безжалостно они бросались друг на друга, стараясь оставить как можно больше ран и раскрошить в пыль кости, или же как приятно пульсировал очерняющий душу хаос самой Бездны, отзывавшийся на такой же, только в чужом теле. Тарталья с детства нёс этот хаос за собой будто был его негласным олицетворением, окутывающим страхом и паникой всё к чему прикасался. А Скарамучча одним своим существованием вносил хаос в привычный ход жизни – искусственный человек среди настоящих, словно лишняя деталь, сеющая сумятицу в единый природный механизм. С нарастающим притяжением невозможно было совладать. Не было даже крохи силы чтобы пройти мимо, увидев самоуверенную мордашку, прикрытую тенью широкополой шляпы. И никакого объяснения этому факту не находилось. Впрочем, Тарталья не очень любил углубляться в причинно-следственные связи, которые, зачастую, уводили от истины и втягивали в размышления совсем ненужные. Тем не менее он не собирался отказывать себе в привычке нарушать одиночество одного угрюмого Предвестника. Тем он себя и занял: у него словно собачий нюх на Скарамуччу – в любой точке огромного особняка находил его, нахохлившегося и агрессивного, зажатого в тисках собственного одиночества. С неописуемым удовольствием вторгался в его личное пространство и подначивал, чувствуя себя старшим братом, выводившим своего младшего настойчивыми беззлобными выходками, от которых некуда улизнуть. Однажды он подошёл сзади и положил голову на фиолетовую макушку – правда для этого пришлось неудобно согнуться, ведь разница в их росте довольно большая – и тут же пробудил всполохи недовольства и агрессивный оскал. Ухватил за талию и поднял над землей – какой же он лёгкий, неужели искусственные тела ничего не весят? – и схлопотал удар ладонью по лицу. Увидел как тянется к книге на верхней полке и помог достать её – ну тут уж как Архонты послали! – пришлось уворачиваться от брошенной в приступе гнева пузатой вазы и расписной статуэтки. Их игры продолжались долго. А в один момент Тарталья обнаружил, что сидел вместе с ним под толстым деревом на мёрзлой земле. Очередная острая шутка про рост вылилась в потасовку с несколькими царапинами и синяками, которая в свою очередь превратилась в нечто такое – странное, необычное. В тот момент не было никакого желания метать друг в друга острые кинжалы слов; вместо этого они просто молчали и переводили дыхание, пребывая в неестественно-звонкой тишине сумерек и укрываясь одеялом из ярких звёзд. Любопытное состояние, слегка неловкое, но нарушить тишину никто не смел. Вычислить момент зарождения своей привязанности к этому угрюмому парню было чертовски сложно. Оно как-то само собой получилось в ходе ссор и конфликтов. И само собой стало необходимой составляющей. Необычная внутренняя тяга никак не отпускала. Тарталья по привычке каждый день цеплялся к Скарамучче, а тот от него не отделывался, балансируя в состояниях от: «Пошёл нахер, пока я шею тебе не сломал!» до «У тебя кровь течёт. Но знаешь, красный тебе к лицу!» и «Я собираюсь выпить кофе на улице, ты идёшь?». Иногда Сказитель странно поглядывал на него, как будто сам осязал на себе давление связывающих их цепей. Дотторе в такие моменты мельтешил рядом и либо подстрекал их сцепиться друг с другом, разве что не прыгая со стареньким образцом фотокамеры из Фонтейна, либо наигранным голосом называл их друзьями. Тарталья не был уверен, что именно такие отношения называются дружескими. И в целом перестал быть уверен вообще в чём-либо, пока их благополучное сосуществование не нарушил внезапный инцидент. Закалённый опытом путешествий в Бездне, Тарталья спал чутко и неспокойно, вот и проснулся среди ночи от тихого скрипа дверей. Продолжив лежать недвижимо, он едва не выдал себя, различив в очерченном тусклым лунным светом приближающуюся к нему фигуру. Он и не понял, что именно поразило больше: сам факт присутствия Скарамуччи в его комнате ночью или его субтильная фигура с по-девичьи тонкими конечностями и слишком бледной кожей, сливающейся по цвету с футболкой и короткими шортами. Мысли настолько быстро зашевелились в голове, что превратились в огромную неразличимую кучу, из которой без потерь ничего не выпутать. Всё стало ещё хуже, стоило Скарамучче изысканно-красиво залезть на кровать и неосторожно ткнуть острыми коленями в бок. Немного погодя, видимо удостоверившись что хозяин комнаты всё ещё спал, он аккуратно уложил голову на левую часть его груди да так и застыл. Застыло и всё существо Чайлда, не смевшего ни двинуться, ни что-либо сказать. Первые минут десять он пытался найти ответы на сотни взросших вопросов, но в конце концов уснул, причём настолько крепко, что ни разу за долгое время так и не проснулся до поднявшейся высоко над горизонтом янтарной звезды. Объяснений ночному визиту он не получил ни на следующий день, ни после него – Скарамучча даже вида не подал, разве что стал немного спокойнее и лицо его казалось задумчивее обычного. Не то чтобы это сильно волновало Тарталью, но чувствовал он себя самую малость скверно и неуютно, будто залез в чужую бельевую корзину и на широкую руку там покопался, перебрав не просто грязное бельё, а человеческие останки. Его отношения это не изменило, но замешательство изворачивалось под кожей назойливым червём, выталкивало желание познакомиться с чужим безумием ближе. И хотя Чайлд давно уже привык к балансирующему на грани спокойствия и неистовства Скарамучче, но видеть его таким – уходящим в себя, что-то скрывающим – приходилось впервые. Если уж так подумать, они и правда сблизились за последнее время, однако тяготящие разум темы никогда не поднимали. Тарталья не назвал бы себя закадычным другом вопреки мнению нескольких слишком уж наблюдательных Предвестников, но и бессердечным подонком он тоже не был, поэтому если мелкому нужна была помощь, то он не прочь её оказать. В сложившейся ситуации помочь мог только Дотторе. Когда Тарталья наведался в его кабинет, ноздри тут же забил запах алхимических зелий, жжённого дерева и подгнивающих растений, а взгляд потерялся в наваленных грудах железа и массивных частях механизмов. Нашедшейся в ворохе разноцветных склянок Дотторе очень неохотно шёл на разговор, но явно был заинтригован вниманием к своей персоне. О Скарамучче он говорить не хотел, однако стоило Тарталье упомянуть о ценных алхимических бумагах, украденных из Ли Юэ, то сразу изменил своё настроение. - Ты его так запугал, что он сам боится тебе рассказать? Приторно-наигранная интонация ударила в уши, и Тарталья невольно скривился: - Нет, но ты ведь можешь рассказать больше. Или ты хочешь, чтобы Царица узнала о твоих подпольных экспериментах? - Так и быть, – Дотторе сухо рассмеялся, облокотившись о край стола и скрестив на груди руки. – Умеешь ты убеждать, мой дорогой друг. - Ближе к делу. - Видишь ли… у нашего малыша нет сердца, а тот артефакт что заменяет его – не выполняет свои функции, да и создан он из первородного хаоса, поэтому деформирует изнутри, отравляет негативными эмоциями, убивает в конце концов. - Вот недоумок. И где же он его потерял? - Электро Архонт вовремя поняла, что создала слишком чувствительное творение, зависящее от сердечного комка внутри, и проявила завидную жестокость, посчитав что её неудачный эксперимент проще выбросить, вытащив гнозис и заставив мучиться в бесконечной агонии, нежели убить. Тарталья на мгновение застыл будто его тело сковал паралич: - Так, хорошо, но если в нём стоит искусственное сердце, то в чём его проблема? - Имитация не может заменить настоящее, ощущения не те, понимаешь? Скарамучча был создан с единственной целью – быть вместилищем для сердца Райден, а как только это сердце забрали – забрали и смысл его существования. - А ты разве не можешь его как-то доработать? - Я не был в составе тех учёных, что залатали дыру в его груди, однако могу предполагать, что само его существование – весомая причина для беспокойства Царицы, так что я в его сердце не лезу. К тому же, – мужчина взглянул на него исподлобья. – Я не работаю с живыми существами. Скарамучча уже давно не кукла, он разумный человек со своим сознанием. И я понимаю, что всё это – весьма грустная история, но прими как данность. Тарталья завис на мгновение, попытался подобрать правильное слово. Он не ощущал злости – не на что злиться, в первые минуты он вообще ничего не ощущал как будто из него вытащили все эмоции и всё существо, оставив пустую оболочку. А как только вернули назад – он потерялся в разом заработавших психических процессах, в целой куче мыслей, во внезапно накрывшем его аффекте. Захотелось разбить лицо Дотторе за такие омерзительные в своей правдивости слова, доломать, наконец, самоуверенность Скарамуччи, строившего из себя независимого, взглянуть в глаза Райден, что обрекла своё дитя на такое существование. И Тарталья не считал себя благодетелем, им он и не был – его увитые шрамами руки за несколько жизней не отмыть от пролитой крови. Однако такая жестокость была для него ненормальной, вызывавшей противоречивые чувства. Глаза застелила мутная пелена, а ноги сами собой привели его к границе пролеска, где он смог дать выход своей агрессии: раздирал костяшки кулаков о древесину пока от эмоций не осталось выцветшее пятно. Без своей воли вовлечённый в личное и сокровенное, тщательно скрываемое, Тарталья почувствовал укол ответственности. Такая вещь как сострадание редко оказывала на него воздействие, однако её болезненное присутствие пронизывало до костей, стоило только допустить мысль о том, что Скарамучча мог исчезнуть, сгинуть, оставить его без своего ежедневного присутствия, грубых словечек, так ему не идущих, язвительных ухмылок и усталого взгляда сине-фиолетовых глаз. Он не хотел признаваться в своей печальной зависимости ни себе, ни уж тем более ему; тем более не хотел однажды оказаться его палачом. После такого откровения, казалось, невозможно вернуться к прежним отношениям, но стоило Тарталье за завтраком встретиться взглядом со Скарамуччей, уже приготовившим на столе перед одноместным диваном кружку с кофе, кружку с чаем и маленькую вазочку с разными сладостями – ну вы только посмотрите на эти знаки заботы! – как всё само вернулось на круги своя. Тарталья ввёл хлёсткую шутку в сквозящую неуверенностью тишину, получил в ответ негромкий смешок и удар острым локтем в бок, облегчённо выдохнул: всё в порядке, нет причин для переживаний. Проводить в компании друг друга большую часть свободного времени стало безусловной необходимостью. Но даже во время работы Тарталья находил Предвестника и критически оглядывал заполняемые им бумаги, придирался к слишком аккуратному почерку с завитушками и привычке скрупулёзно всё проверять. Скарамучча отмалчивался, отчаянно пытаясь усмирить растягивающиеся в улыбку уголки губ. Во время тренировок они сражались с полной отдачей, собирая вокруг себя непрошенную толпу членов Фатуи, заинтересованно наблюдавших за каждым их столкновением, а потом сидели на утёсе или открытой террасе, обсуждая какую-нибудь мелочь. В каждой такой мелочи скрывался охватывающий сердце трепет, который Тарталья раньше не понимал. Он наблюдал как Скарамучча тренировал подчинённый отряд или давал им указания; делал это не в первый раз, но только с недавнего времени стал замечать, как чудно блестели блики в его глазах, как мягок и сдержан тон его голоса, как подушечки пальцев резались об острые углы ключиц, утиравших собравшуюся на них влагу растаявших снежинок. В такую суровую погоду когда температура воздуха не поднималась выше нулевой отметки, Скарамучча ходил в длинных шортах и распахнутом хаори, и Тарталье приходилось одёргивать себя чтобы не накинуть на него свою куртку – холодно же! В его сине-фиолетовых глазах, таких причудливых и блестящих, он, наконец, разглядел никак не дававшиеся ему чувства: в их беснующейся тьме скрывались растерянность и испуг. И кажется, глаза Тартальи тоже затянуло поволокой.

***

В один из снежных дней Пульчинелла отдал распоряжение Царицы: Предвестникам предназначались задания особой важности, и Тарталье со Скарамуччей – ну надо же! – досталась несложная совместная задача по возврату документов, которые так и не дошли до штаба; курьеры либо были съедены огромными и зловещими медведями Снежной, либо разорваны автоматонами, либо взяты в плен магами Бездны. На самом-то деле Тарталью не сильно волновала их судьба; ему только дай запах хорошей битвы учуять. Собрав рюкзак с предметами первой необходимости, они двинулись к месту назначения, отмеченному жирным крестом на грубой пожелтевшей бумаге. За сутки преодолели половину пути – могли бы и быстрее, если бы не суровый климат и обильный снегопад – сделали привал и к вечеру следующего дня добрались до нужной пещеры, оказавшейся многоуровневыми катакомбами, забитыми ожившими древними механизмами от и до. Тарталья звонко присвистнул – жажда битвы плотным маревом застелила разум. Безудержно кромсая деревянные тела элементальными клинками, он зло рычал на попытки Скарамуччи нагло отбирать его противников, но тот только бесстыдно смеялся и продолжал разбивать отмеченные Гидро метками панцири механизмов. Тем не менее синергия элементов играла на руку, так что они довольно быстро зачистили несколько подземных уровней и добрались до нужной цели; забрали сумку с различными свёртками и конвертами у одного из бездыханных человеческих тел. Задание выполнено, осталось только добраться до штаба и отчитаться. Метель к тому времени уже успокоилась, оставив редкие пуховые снежинки кружиться в воздухе, а ещё приятно пахло морозом и ёлками, плотной стеной окруживших пещеру. Тарталья обтёр руки снегом, счищая кровь с мелких порезов, пока Скарамучча внимательно смотрел на карту и пытался разобраться где проще срезать дорогу. Лицо его было поддето довольной улыбкой. Ещё бы, даже на задании он нашёл место играм: Тарталья пару раз совершенно случайно оставил на его теле свою метку, а тот совсем неслучайно послал по его влажным от сырости конечностям электрические разряды. Чёртов низкорослый пацан наверняка упивался его громкими ругательствами, сводя счёты за все шутки про рост, шляпу, искусственное происхождение, милое лицо и миллионы других поводов. Стоило им наметить путь к штабу и едва отойти от пещеры, как Чайлд крупно вздрогнул и напрягся. - Братик! – послышалось сзади. Скарамучча обернулся, моментально материализовав в руке катану и готовясь к удару, но вовремя остановился, с интересом посмотрев на выбежавшего из-за дерева мальчика в смешной ушанке. Выглядел он как точная копия Тартальи, только помладше: такие же вихрастые рыжие волосы, большие глаза цвета глазурных лилий и россыпь ярких веснушек на курносом лице. - Те… Тевкр! Ты что здесь делаешь? - Я увидел Одноглазика и пошёл за ним, а потом забрёл в этот лес, – мальчик обвил парня тонкими руками поперёк талии, и тот обеспокоенно обнял в ответ, бегло осмотрев на наличие ран. – Зато я нашёл тебя! - Я ведь просил тебя не убегать из дома и оставаться с Тоней. Почему ты не послушал? Ты понимаешь как опасно разгуливать здесь одному? - Но… это же Одноглазик. Он бы не причинил вреда… Тевкр понуро опустил голову, сосредоточив на лице такой объём печали, что Тарталье ничего не оставалось кроме как прикрыть глаза и тяжело вздохнуть. Любовь к брату стирала все возможные последствия поступков и позволяла ему вольничать чуть больше нужного. - Прости. Ты знаешь, я переживаю за тебя. - Знаю-знаю, а это… – мальчик обратил внимание на стоящего в стороне Скарамуччу, всё это время наблюдавшего за ними с нескрываемым интересом, и медленно к нему подошёл. – Это твой друг? Вы с ним вместе работаете в Исследовательском институте игрушек? Тарталья мысленно ударил себя по лицу, предвкушая стать свидетелем разбитого вдребезги театра. Он называл это враньём во благо и в самом деле не хотел чтобы Тевкр разочаровался в своём горячо-любимом старшем брате, которого считал примером для подражания и настоящим героем. Не к чему ему было знать, что он состоял в опаснейшей организации Тейвата и безжалостно лишал жизни живое. Но, кажется, это теперь решать не ему. Однажды Итэр спас его, подыграв, однако с чего бы хитро скалящемуся Скарамучче это делать? - Да, друг, – раздался знакомый томный голос с явной усмешкой. Сердце сделало перекат, намотало круг внутри грудной клетки и чудом не запуталось в венах и артериях. - А как тебя зовут? Меня Тевкр! - Скарамучча, – парень добродушно улыбнулся и взглянул на пребывающего в ступоре Тарталью. - Скра… Ск… Сакр… - Просто Скара. Посмотрев на этих двоих, Тарталья звонко рассмеялся: не то от попыток Тевкра выговорить чужое имя, не то от сброшенного с плеч груза смятения и тревоги, охвативших его всего на минуту, стоило подумать чем бы всё обернулось разоблачи его Скарамучча. Приятная лёгкость заструилась по телу и в голове пронеслась мысль-благодарность об освобождении Сказителя на неделю от своих лекций остроумного юмора. Впрочем, мысль быстро вылетела из головы. Всё-таки от своих подначек он не смог бы отказаться; ребячество оказывало слишком большое давление, особенно когда рядом находилась низкорослая причина его интереса. Планы по возвращению в штаб пришлось изменить, и они медленно пошли по направлению к городу чтобы доставить Тевкра домой. Всю дорогу сквозь густой лес и глубокие сугробы мальчик без умолку рассказывал о своих делах, хоть с последнего визита Тартальи прошло не больше нескольких недель, расспрашивал про работу, проявлял странное любопытство к Скарамучче, задавая ему разные детские вопросы и получая довольно занимательные ответы. И по правде, стоило отдать должное, потому как Сказитель – ну не зря же ему дано было это имя в рядах Предвестников – не зная ни единой детали про выдуманный институт игрушек, виртуозно сочинял истории, не давая усомниться в их подлинности. Тарталья не предполагал, что он может быть таким разговорчивым, а ещё он никак не рассчитывал увидеть в его очерствевшем и отравленном искусственном сердце проявление искренней доброты. Ни язвительных колкостей, ни палок в колёса, ни злости, только понимание, которому не требовалось слов для объяснений. Тарталья замешкался всего на мгновение, украдкой поглядывая на Скарамуччу и запечатлевая в памяти его украшенное улыбкой – не ухмылкой – лицо, как высоко над кронами деревьев громко крича поднялась стая птиц, а затем с соседнего утёса спрыгнул древний автоматон. Деревья под весом тяжёлого механизма переломались словно хрупкие соломенные тростинки, а снег с края утёса обвалился замёрзшим пластом, накрывая всё вокруг и унося вниз. Страх за жизнь Тевкра вспенился и расползся под кожей, заставив тугие потоки воды сконцентрироваться и переплестись в клинки, с которыми Тарталья бросился на врага. Ничего в тот момент не имело значения: ни укреплённый металлом панцирь, намекающий что это был элитный механизм, ни обрушившиеся залпом снаряды, ни вспахивающий землю лазер. Погрязший в неистовой ярости, Тарталья разбивал водяные клинки о механическое тело и создавал новые, метался с места на место, уворачиваясь от атак, и так по кругу, пока, наконец, не метнул Гидро копьё в пульсирующее ядро, разнеся его на части. Автоматон с предсмертным гулким рёвом обрушился на бок и затих. Удостоверившись что противник больше не встанет, Чайлд стремительно оглядел область вокруг – ни Тевкра, ни Скарамуччи. Он ринулся вниз по склону, отмеченному поваленными деревьями, отгоняя всякую мысль, что пласт обрушившегося снега мог переломать им кости и замуровать под своей толщей. Не могло быть того. Подстёгиваемый ощущением страха, Тарталья сошёл со склона едва ли не пролетев его, совсем не заботясь о своей безопасности, осмотрел каждый метр заснеженной земли. В конце концов он обнаружил рыжую макушку у разбитой надвое ели: - Тевкр! – молниеносно подбежав к мальчику, Тарталья внимательно оглядел его тело. – Ты в порядке? Не поранился? - Всё хорошо. Скара закрыл меня собой от снега. Кажется, Тарталья уже дважды его должник. Подняв голову, он не сразу заметил припавший к противоположной стороне дерева силуэт, а когда подошёл – не смог отвести взгляд от разросшейся багровой кляксы на фиолетовом хаори. Самым сложным в тот момент оказалось совладать с болезненными толчками в собственной грудной клетке и ощущением невыносимого кома в стенках горла. Чайлд не мог позволить себе быть слабым и уязвлённым страхом; точно не перед Тевкром, видящим его примерным старшим братом, и не перед Скарамуччей, считающим его достаточно сильным чтобы тягаться в совместных сражениях. Значимость некоторых вещей в такие моменты чувствовалась как никогда остро. Руки предательски дрогнули, распахивая хаори и были как никогда тверды, накладывая обильно смоченные алхимическим зельем бинты. Контрастные алые пятна на светлой коже выглядели как прибитые к снегу лепестки кровоцвета – редких цветов Инадзумы, неотъемлемой диковинки островов, нашедших своё потерянное дитя за тысячи километров. Тарталья слышал о печальной легенде их происхождения и думать о ней в тот момент не хотел. Вместо этого он быстро закончил с перевязкой и накинул на узкие покатые плечи свою куртку, почти дошедшую парню до колен и тут же вызвавшую у него молчаливое возмущение. По его мрачному лицу было видно насколько он недоволен сложившейся ситуацией: ни своим болезненным положением, ни проявляемой к нему заботой, заставляющей чувствовать себя неловко. Тем не менее ни одного ворчливого звука из его рта не вырвалось, а сам он смиренно позволил помочь и не убрал поддерживающую под плечо руку. Тевкр что-то рассказывал, не разобрав что именно с ними произошло – оно и к лучшему – и интересовался самочувствием Скарамуччи, заранее приглашая его на знакомство с остальными членами семьи, вкусный борщ и блинчики со сметаной. Обещал показать коллекцию своих игрушек и цветок, который сам растил на подоконнике, и даже вместе почитать сказки на ночь. Тот отмалчивался и коротко кивал, иногда поглядывая на Тарталью и пытаясь найти в нём поддержку, и находил: в крепких руках, бережно поддерживающих и помогающих идти через сугробы, в встревоженном взгляде, скользящем по нему каждый раз, когда тот жмурился от боли под рёбрами, в отвлекающих внимание Тевкра разговорах. Когда в непосредственной близости оказались заснеженные дома города, Тарталья оставил Скарамуччу в таверне, а сам доставил Тевкра домой на взятой напрокат собачьей упряжке. Дорога не заняла много времени и как только он вернулся назад – встретился с угрюмым лицом Предвестника, заставившим его спокойно выдохнуть. Хмурится – значит идёт на поправку. Решив не сокращать путь чтобы не нарваться на ещё какие-нибудь внезапные встречи, они пошли сквозь густой лес и заснеженную долину с мелкими деревушками. Метель не почтила их своим присутствием, и они смогли довольно быстро пройти большую часть пути. А когда небо затянулось мутной поволокой и первые звёзды потеснили сиротливый полумесяц, затерявшийся в их весёлом свечении, Тарталья объявил о привале: поставил палатку и развёл костёр. Посмотрел на поджавшего губы Скарамуччу, перебиравшего бинты и баночки. - Дай-ка мне помочь, – придвинулся ближе, забрав из рук антисептик и отметив холод чужих пальцев. - Я сам. - Я помогу, – настойчиво повторил Чайлд. Скарамучча устало отвёл лицо, выкинул какое-то очередное ругательство, прежде чем потеснился, уступив место на входе в палатку, и позволил стянуть с себя запачканный хаори. Тарталья бережно размотал окрашенные в красное бинты и внимательно осмотрел рану на боку; выглядела не так плохо – вот уж целебные свойства алхимии – и почти не кровоточила. - Я вот хотел спросить… ты погибнуть-то вообще можешь? - С какой целью интересуешься? – усмехнулся Скарамучча, а затем недовольно скривился от пощипывающего прикосновения ткани. - Мы на одной стороне сражаемся. Должен же я знать как с тобой поступить в случае чего. - Я не бессмертный, если ты об этом. Так что как только моя оболочка получит критический объём урона – я погибну. Тарталья на мгновение остановился. Слово «оболочка» неприятно перекатилось на языке, отдавшись горьким послевкусием и желанием поскорее выплюнуть. У Скарамуччи с этим словом не было ничего общего, хоть оно и было высечено на нём при рождении, хоть и стягивало его прошлое прочными цепями, звон которых время от времени напоминал о себе. Оно осталось погребённым в прошлом: в его несбывшемся предназначении, в невольной слабости, ставшей его палачом и спасителем. Вопрос только в том, считал ли он дарованную ему эмпатию милостью или всё ещё был заложником судьбы, не заметившим как быстро она перестроилась. - Какие ещё особенности у тебя есть? – Тарталья коснулся узкой талии, зафиксировав узел бандажа, и заинтересованно посмотрел на затвердевшие от холода соски. - Я почти не нуждаюсь в еде или сне, – пожал плечами Скарамучча, взглянув из-под полуприкрытых глаз, сиявших искрами пламени в ярком свете полыхавшего совсем рядом костра. - Ты столько кофе пьёшь… откуда только взяться потребности во сне? - Кофе здесь не причём. Или ты моя мамочка раз решил последить за моим здоровьем? - Скорее папочка. Чайлд медленно провёл подушечками пальцев по линии рёбер, увлечённо проследил за поднявшейся рябью мурашек: кожа у него на редкость мягкая и ровная, без следов родинок или рубцов. Мазнул взглядом по острым ключицам и обхватил широкой ладонью изгиб шеи, ласково потерев большим пальцем кадык. Всё это время Скарамучча смотрел на него с тем самым вызовом с каким терпел его выходки или скрещивал на поле боя клинки; с интересом наблюдал как далеко он сможет зайти и хватит ли для этого запаса его сил. Плутовато ухмыльнувшись, он рывком ухватил Тарталью за ворот куртки. Глаза его блеснули совсем недобрым светом, а губы настойчиво толкнулись в чужие. Сражение со Сказителем всегда поднимало уровень адреналина до сокрушительной дрожи в груди и обволакивало разум дымкой, вызывая настойчивый интерес и жажду подмять мальчишку под себя, заставить признать чужую силу, вынудить смотреть с мольбой. Его губы – суховатые от пожёвываний – вызывали точно такие же чувства, только на более неведомом уровне. Тарталья целовал его настойчиво и влажно, придерживая за затылок и не давая отстраниться, чувствуя, будто дорвался до запретного плода. Он всегда был рядом, но только сейчас позволил жадно толкаться в свой рот языком и совершенно неожиданно обнаружить, что это приятно вплоть до подрагивающих рук и сгустившейся в теле неге. Этот опыт отличался от любого другого. Целовать Скарамуччу было болезненно: он жадничал, кусал своими маленькими клычками, настойчиво пытался взять инициативу и задать быстрый темп. Пусть Тарталья иногда проигрывал ему на поле боя и изредка позволял повалить себя наземь, в этом сражении ему – Скарамучче – не взять верх. Целовались они под усыпанном звёздами небосводе долго, пока из горла помимо лихорадочных вдохов не вырвался чей-то приглушённый стон. Тарталья не понял кому он принадлежал, а может его и не было вовсе, тем не менее он прервался и пришёл в чувства от осознания насколько далеко они зашли. Его не омрачил ни факт содеянного, ни факт привставшего члена – всё это показалось само собой разумеющимся, будто они долго шли к такому развитию событий и наконец-то дошли. Ни паники, ни негативных чувств. Только разбухшее от ненасытного голода желание большего. Неконтролируемое желание обладать. Не отпускать. Губы Скарамуччи опухли и блестели от влаги и крови, сочащейся из разорванной ранки, но лицо его выглядело хитрым и неожиданно довольным. Как будто ни одна тень сомнения не коснулась его души. Словно причина поступка давно оплела суетившееся в чувствах нутро, дав привыкнуть к себе и не вызвав даже единой причинно-следственной мысли. Тарталья единожды подумал о том, что их начало связывать что-то большее чем просто общение, а затем отмёл эту мысль чтобы через время вернуться к ней снова. Их взаимоотношения и правда изменились: стоило вернуться в штаб и примкнуть к обычной рутине, как к ежедневным подначкам и попыткам посильнее ударить друг друга – и словом, и кулаком – добавились косые взгляды. Чайлд глупым никогда не был; он ощущал на себе эти прожигающие украдкой сине-фиолетовые глаза и делал вид, что совсем не знал о чужой зависимости. Зависимыми оказались оба. От сражений, подколов, совместных завтраков по утрам, чужих губ. Скарамучча не сильно-то прятался, и Тарталья каждый раз его находил, окольцовывал руками, потому что тот по привычке отбивался и что-то недовольно ворчал, и жадно целовал, вымещая весь пыл от несостоявшихся встреч и тоску по тяжёлому лихорадочному дыханию. Ощущать в своих объятиях этого вечно угрюмого парня – нахохлившегося и не дающегося в руки – тешило раздутое самолюбие и было трофеем более ценным чем какое-то там Сердце Бога. Подтверждение своему влечению Тарталья находил каждый раз когда смотрел на Скарамуччу, когда позволял ему проникать ночью в свою комнату. Только теперь он не притворялся спящим. Теперь он вплетал изрезанные шрамами пальцы в мягкие фиолетовые локоны и медленно их перебирал, пока парень лежал на груди. В одну из таких ночей интерес взял верх и Сказитель неохотно признался, что биение сердца успокаивало его и помогало размыть кошмарные образы прошлого. Тарталья не знал какого это – жить с ненастоящим сердцем, но одно знал точно – его сердца хватило бы на двоих. Скарамучче нужно было ощущение поддерживающей крепкой руки, пусть он и не говорил об этом прямо. Тарталья готов её протянуть. Помимо заходящегося в радости и ещё каком-то непонятном тёплом чувстве сердце, Чайлд испытывал и не очень приятные последствия новой связи. В нём росло и преобладало собственничество. Болезненное, неоправданное, невесть откуда взявшееся. Дотторе часто шутил, что оно изначально в нём заложено – он ведь даже на врагах свои синие отметины оставлял, помечая кому они принадлежат. Тарталья об этом даже не задумывался пока вспышка ревности не прожгла грудную клетку, не затерялась под кожей раздражающей песчинкой, которую никак не извлечь. Ревность раздувала ярость и гнев до разрушительных размеров, окрашивая в красное самую простую привязанность, заставляя всё нутро вскипать от возбуждения и внутреннего протеста, стоило только увидеть своего Предвестника в слишком долгой и близкой компании любого другого человека. В такие моменты чувство собственничества душило, выедало адекватные мысли, не давало себя контролировать, напоминало, что Тарталья дал этому волю ещё на начальной стадии общения: когда неосознанно искал ежедневной встречи, когда неосознанно нашёл своё отражение в сине-фиолетовых глазах, когда занял брешь в груди без сердца. Спасением служили только лихорадочные вздохи над ухом и лисья улыбка Скарамуччи, извивающегося ужом в ненасытно лапающих его руках и с горящей от десятков алых засосов и укусов кожей. Ещё одним препятствием служило временами болезненное состояние Сказителя, раздираемого своей меланхолией. Он настойчиво пытался её прятать и жить в одиночку, но Тарталья, внезапно ворвавшийся в его существование, бесцеремонно поставил стул рядом и пресекал попытки внутренней горечи взять верх: он помогал, проявлял внимание, был рядом. И за всё это был вознаграждён поцелуями, смелыми объятиями и привычным ворчанием – дальше они так и не зашли, хотя член каждый раз давил на ширинку, а руки спускались под ткань шорт. В каких они были отношениях – всё ещё оставалось вопросом, который Тарталья не очень-то хотел решать; понятие любви ему было неведомо. Он – обезбашенный и жадный до силы воин, получавший удовольствие от сражений и работавший на самую опасную организацию Тейвата; убийца, которому не было места на этой земле. Единственное в чём он был уверен, так это в ощущении разливающейся в груди неге и чувстве покоя когда касался Скарамуччу, когда держал его ладонь в своей. В эти моменты всё остальное теряло свой смысл. Один только взгляд в сине-фиолетовые глаза, горевшие взаимным интересом ярче звёзд в ночи и ярче самого солнца в разгар дня, как сходил на нет даже запал от сражений. Странное чувство умиротворения и связи, трепета и приливов невиданной нежности, беспокойства и понимания друг друга без слов – это ли признаки любви? Тарталье, на самом деле, не так уж и важно какое общепринятое обозначение сюда подходило.

***

В отсутствие Скарамуччи, уехавшего в Инадзуму по заданию, весь главный штаб Фатуи в Снежной погрузился в настолько давящую тишину, что даже Дотторе высказался о своей тоске по шуму и язвительным шуточкам. Тарталья держался твёрдо, однако к концу недели завыл одичалой собакой: он каждый день нагружал себя заданиями и стёсывал кулаки о древние механизмы лишь бы не отвлекаться на неистовое стремление умчаться в сторону островов с розовыми деревьями. Так болезненно скучать ему ещё не доводилось; это выводило из себя. Насколько бы сильно не рвался сражаться, руками он желал обхватывать не рукоять клинков, а тонкие запястья и талию; слышать не предсмертный хрип врагов, а томное дыхание и мягкую речь над ухом. Тело слишком сильно жаждало прикосновений. Ну серьёзно, он ведь не подросток какой, а чёртов Скарамучча успел изрядно поиздеваться перед своим отъездом, проверив выдержку: в каждый момент близости возбуждал и шельмовато улыбался, соскальзывал с рук, как будто самому не хотелось. К концу второй недели их раздельного существования Тарталья сдался, взял отгул и билет до Инадзумы. Успокоился он только когда ворвался в убежище Фатуи, отыскал нужную комнату на втором этаже, сбросил дорожную сумку и накрыл собой спокойно лежащего на постели Скарамуччу. - Какого чёрта ты тут делаешь? – парень недовольно заворчал и попытался выбраться из-под тяжёлого тела. - Я тоже по тебе соскучился, – расплылся в улыбке Тарталья, жадно вдохнув запах на стыке плеча и шеи; кожа Скарамуччи еле ощутимо пахла цветами, терпким чаем и солоноватой морской пеной. - Я не скучал. - Врёшь, – приподнял голову и заинтересованно посмотрел в чужое лицо. - Не вру, – Сказитель насупился и отвернулся, не ослабив приобнимающую хватку рук на широких плечах. – И убери эту приторную нежнятину. А то меня сейчас стошнит от твоего настроения. - Да? – Тарталья мазнул горячим дыханием по чужой шее и настойчиво толкнулся бёдрами вперёд, одним движением пробудив наслаждение и стойкое желание большего, пустившего свои длинные корни аж до паха и сконцентрировавшего приятный обволакивающий жар. – И какое же у меня сейчас настроение? Хитро улыбнувшись, Скарамучча втянул его в горячий и влажный поцелуй, больно прикусил губу, в который раз не щадя едва зажившую плоть. Иначе у них и не было. Мягонькие и едва осязаемые ласки – это не про Сказителя, толкавшегося в чужой рот также жадно и настойчиво, как обезглавливал хиличурлов. Руками он безвольно шарил по спине, проник под рубашку и остановился на груди, огладив крепкие тренированные мышцы. В ярко-голубых глазах тут же вспорхнуло волнение – неужели дождался? - Хуёвое, – парень со всей силы оттолкнул Тарталью в сторону, перевернув его за борт узкой кровати, и шустро выскользнул за дверь пока тот не успел очухаться. – Мне нужно забрать документы, счастливо оставаться. Что же, Чайлд сдаваться не собирался. Погода на островах была восхитительной: ни снега, ни льда, ни промозглого ветра. Всюду зелено и ярко, пахло едой с уличных торговых тележек, фиалковыми дынями и цветущими деревьями, подпиравшими ярко-голубой небосвод. До слуха доносился тихий шум прибоя и еле слышная поступь лисиц, обитавших едва ли не на каждом углу. Какая-то странная гармония и безмятежность будто бы сконцентрирована на каждом шагу: Тарталья не привык к спокойно снующим туда-сюда гражданам, к тёплому мягкому ветру, горячим источникам и много чему ещё, но в этом было своё удивительное великолепие, будто не тронутое войнами и ужасами остальных регионов. Если бы только он не знал о бесчинствах сёгуна, о тысячах погубленных с помощью Глаза Порчи воинах, об обитавших здесь призраках и демонах, то наверняка бы поверил в её настоящую красоту. Дорога привела их в Татарасуну. Чем дольше они находились на её землях, тем мрачнее становилось лицо Скарамуччи, тем задумчивее делался его взгляд, тем меньше слов вырывалось из его рта. Что-то тягостное оплетало его разум, подчиняло своей воле, заставляло пропускать слова Тартальи мимо ушей и отвечать кротко и не впопад. Территория Инадзумы хоть и была его домом, но явно не хранила в себе радостных воспоминаний – это Чайлд давно понял и старался не давить расспросами; узнавал о его прошлом дозированно – настолько, насколько ему считали нужным доверить. В этот раз Скарамучча решил не посвящать его в свои мысли. По пути домой они шли под высокими цветущими деревьями. Тёплый ветер подхватывал розовые лепестки, кружил их в воздухе и прибивал к земле. Несколько лепестков Тарталья заметил в волосах Скарамуччи, но ничего ему не сказал, искоса засмотревшись на такого – совсем миниатюрного без своей широкополой шляпы – Предвестника, выглядевшего так естественно на фоне розовых садов, светящихся цветов и тонущего в море солнца, будто был неотъемлемой частью этой природы. Время к тому моменту уже подошло к вечеру и небо окрасилось в кораллово-оранжевое на горизонте и полуночно-синее над головами; по улочкам зажглись фонари. Лицо Скарамуччи всё ещё оставалось безрадостным и Тарталье это совсем не нравилось; он повёл его к берегу острова и под непрекращающиеся протесты заставил снять обувь. Подстывший от горячего дневного солнца песок приятно захрустел под ногами и напомнил снег, в котором также легко утопали стопы, объятые песчинками со всех сторон. Ближе к кромке воды их ног коснулись прохладные вспененные волны, а ноздри забил запах морской соли и водорослей. Было в этом моменте что-то пленительное, заставляющее удостовериться в собственных чувствах и намереньях. Оно брало свои истоки в открытом взгляде сине-фиолетовых глаз, ловивших яркие блики последних солнечных лучей, в робкой улыбке и крепко сжатой ладони, прикосновение к которой казалось важнее собственного дыхания. Тарталье не так часто – да вообще почти никогда – не удавалось видеть в этом парне состояние умиротворённости, когда внутренняя борьба между хаотичным и тоскливым прерывалась третьей стороной – спокойствием. Тогда-то его чёрствый панцирь лопался, являя на свет совсем простого парнишку с забавной причёской, открытой душой и интересом к новому, с умением выражать нежность. Со стремлением быть кому-то нужным. Проявлять к нему заботу было даже не желанием, а потребностью, въевшейся глубоко внутри и укоренившейся там будто что-то само собой разумеющееся. Тарталья не испытывал такого раньше и до сих пор немного терялся в пространстве, ощущая насколько сильно давила психологическая нужда в другом человеке. Не мог он понять почему резко хотелось отдать всё ему принадлежавшее этому колкому на язык парню. Почему так отчаянно хотелось бросить сердце к его ногам – пусть сам разбирается что с ним делать. Что это, чёрт возьми, за странная тяга и стремление быть рядом? У Скарамуччи волосы разлетались от ветра, а под ногами блестели маленькие точки звёзд, отражавшихся в прозрачной морской воде. Нет, всё-таки не было ничего странного в желании заботиться о нём; таком красивом – когда улыбался, таком счастливом – когда не зацикливался на своём внутреннем хаосе, разросшимся и поглощающим его день ото дня. Они добрались до убежища ближе к полуночи и захватили с собой трёхцветное данго и молоко, от приторного сочетания которых у Тартальи зубы заболели, а у Скарамуччи улыбка на лице расцветала. С балкона их комнаты – ну как их, Сказителя, которому волей-неволей пришлось делить своё место – открывался вид на умиротворённый и погружённый в сумрак город, светящийся мелкими редкими фонарями и нитками уличных огоньков, протянувшихся между домами. - Эй, Скара, иди сюда! – Тарталья махнул рукой, но не встретил никакой реакции. Тогда он ухватил чужое запястье и потянул растянувшегося на кровати парня в сторону открытого балкона. - Я не в настроении, отвали. - Ну же, ты посмотри какой замечательный вид, такого в Снежной не увидишь. А как пахнут цветы, чувствуешь? А звёзды. Посмотри как прекрасны звёзды на небе. Ну разве они не притягивают своим мерцанием? - Спустись на землю, романтик. Даже у каменной плиты под нашими ногами больше притяжения чем у этих звёзд. - Да брось. - Ты всё ещё веришь в сказки. Но лучше бы тебе поверить в то, что звёзды на небе – это колоссальная ложь. Я сам убедился в этом на Драконьем Хребте, так что перестань видеть красоту в чём-то искусственном и ненастоящем. Скарамучча развернулся и ушёл обратно в комнату, оставив после себя едкое чувство безысходности, лезшего из его переполненного негативными эмоциями тела, из его отрешённых взглядов и безучастной речи. В такие моменты Тарталья чувствовал себя погано. Он осознавал одну простую истину – при всём своём стремлении ему не хватало сил чтобы бороться с таким Скарамуччей. Собственное бессилие подкидывало горящую палку в ворох сухих листьев. - Послушай, если тебя что-то терзает, то… - То что? – резко ответил парень. Глаза его пылали горечью и отчаянием, поглощавшим каждую крупицу всего того, что Тарталья отчаянно желал уберечь. – Какого… какого, мать твою, чёрта? Зачем ты со мной возишься? Забыл кто я? - Не забыл. - Тогда в чём проблема? - Нет, это в чём твоя проблема? – Тарталья подошёл к нему достаточно близко и совладал с резким желанием выбить всю дурь из подрагивающего от раздражения тела. – Знаешь, мне всё равно каким был мир когда ты открыл глаза, мне всё равно сколько дерьма успела заложить в тебя Райден и сколько грязи ты успел впитать за время своего пробуждения. Я вычищу каждый чёртов сантиметр твоей души и ни один демон не помешает мне этого сделать. - Самоуверенный дурак, – Скарамучча истерично рассмеялся. Голос его дрожал не то от переполняющей злобы, не то от страха. – Я думал, что Фатуи помогут мне, но всё стало хуже. Я не чувствую ни любви, ни раскаяния, ни положительных эмоций. Только их отголоски, холод и душащую боль. Что ты можешь со всем этим сделать? Злость закипала, струилась по венам, накачивала сердце не привычным и горячим, а пламенным, сжигающими, распирающим стенки так сильно, что хотелось разорваться в клочья. Всего несколько часов назад Тарталья видел плескающуюся в фиолетовой радужке безмятежность, а сейчас отчаяние билось сильным толчками, сносило все старательные попытки воззвать к живому, будто его усилия ничего не значили и были всего лишь незначительной пылью в космическом пространстве. - Твою человечность определяет не наличие настоящего сердца в груди, – неожиданно стало страшно от весомости каждой секунды и фразы, которая могла доломать хрупкий скелет их отношений, их общей зависимости, оплетающей жизни прочными и неразрывными стеблями. – Я видел твою эмпатию, я чувствовал дрожь твоих ладоней в своих и застывшие в ночи слёзы. Ни одним словом тебе не вырвать это из моей памяти. - Да пойми ты, мне нужно настоящее сердце! – Скарамучча рывком добрался до Тартальи и припечатал его к стене, выплюнув слова с такой саднящей горечью, что дышать стало тяжко. - Моего хватит на двоих. - Я… я захлёбываюсь в своём хаосе. И я не хочу чтобы ты, придурок, тоже страдал. - Ты не захлебнёшься, пока я тут. - Этого хаоса слишком много... он очерняет и раздирает изнутри. - Я усмирю его. Сказитель зарычал и ослабил хватку, оскалился и посмотрел снизу-вверх недовольно, безысходно, а затем занёс кулак и ударил лицо напротив. Тарталья не почувствовал боль физическую, но явственно ощутил внутреннюю – пролезшую под изрезанной шрамами кожей, плотью и мышцами, уплотнившую кости, стоически готовых выдержать любые удары. Если это поможет – пожалуйста, только пусть чужой гнев наконец-таки найдёт выход и взрастёт цветами милости, что не посмеет больше тронуть ни одна рука. От второго удара появился неприятный привкус крови во рту, а от третьего раздражающе защипала открывшаяся на губе рана. Четвёртый точно бы снёс с ног, однако удар пришёлся в стену и оставил алые следы на отвратительно-безвкусных светлых обоях. Улыбку с лица стереть так и не удалось, и Скарамучча, увидев эти напитанные кровью губы и ярко-голубые глаза, смотревшие на него так ласково, подавил в себе тихий всхлип и несдержанно толкнулся в чужой рот с требовательным поцелуем. Привкус крови и застрявшего в горле кома – по ощущениям набитого металлом, не иначе – перебил едва оставшийся на языке вкус данго и свежего молока. Пощады Тарталья не ждал; Скарамучча целовал жадно, самоотверженно, больно оттягивал саднящие губы, решительно толкался языком и не давал возможности перевести дыхание. Будто вымещал всё своё раздражение и осевшую грузом горечь, мол, хотел чтобы я разделил с тобой это, так подавись. А Тарталья и не против разделить эту боль. За крошечную долю секунды он умер и воскрес, и в это раздробившееся мгновение все эмоции перемешались разом, спутали собой ясный разум и сокрушительной волной прошлись по всему существу. Он больно укусил в ответ и обнял так крепко, что наверняка косточки затрещали, но звук этот был рассеян в поцелуях и потерявшем всякий стыд сердце, громко отбивавшего ритм внутри рёберной клетки. Подхватив Скарамуччу под бёдра, он поменял их местами, стремительно приложив его к стене, почувствовал сбитое дыхание и крепкий хват пальцев, настойчиво проникнувших под ворот рубашки. Тело отозвалось мелкой дрожью. Хотелось подчинить – также как на поле боя, заставить признать силу и изнывать от жажды большего. Тарталья оторвался от губ и спустился мокрой дорожкой поцелуев к едва выступавшему кадыку, дошёл до плавного изгиба шеи и сомкнул челюсти. Жажда оставить свою метку на этом теле теплилась уже давно; не элементальную, что пропала бы через время, а настоящую, что десятки дней будет отдавать болью и напоминать о себе в каждом отражении зеркала, в каждом осуждающем взгляде. Пальцы Скарамуччи сильнее вонзились в кожу, в отместку оставив метки в виде маленьких полумесяцев, ноги крепче сдавили талию, тело толкнулось возбуждением в чужой пах. Более красноречивого действия Тарталье не требовалось – он грубо сжал большими ладонями ягодицы и понёс свою ношу до первой горизонтальной поверхности, оказавшейся широким столом из кленового дерева. Положив Сказителя на гладкую поверхность, он торопливо расстегнул его шорты и продолжил беспорядочные поцелуи: в опухшие приоткрытые губы, в мягкие щёки, в острые линии челюсти. От взгляда сине-фиолетовых глаз тянуло возбуждением, а от тела шёл приятный жар, под которым, казалось, могли бы расплавиться подушечки пальцев. Воздуха катастрофически перестало хватать. Чем больше одежды ложилось на пол, тем меньше самоконтроля оставалось, если его остатки вообще шли в счёт – Тарталье хотелось думать, что если его попросят остановиться, то он остановится, но, кажется, во всём этом плане был невообразимый просчёт. Кто же знал, что тело Скарамуччи такое соблазнительное: тонкое, гибкое, реагирующее на каждое прикосновение, требующее поцелуев. Чёртова Райден явно имела свои фетиши когда создавала его. Влажным языком Тарталья прошёлся почти по всем выступавшим косточкам, оставил на видимых участках тела метки-укусы, томительно-долго ласкал соски, заставляя Сказителя ёрзать и толкаться бёдрами, которые будто специально обходили вниманием. Не то чтобы специально, просто один вид возбуждённого Сказителя сносил голову похлеще одуванчикового вина или огненной воды Снежной. И Чайлд старался запомнить каждую деталь, каждый лихорадочный вздох и взмах дрожащих ресниц, изгибы тонкого тела и пальцы, шкрябающие поверхность стола. Как только он полностью избавил его от одежды, тот надломленного зашептал: - Хватит мяться, сделай уже что-нибудь. Тарталья хищно улыбнулся и обвил пальцами влажный член, проведя рукой туда-сюда. Поймал тихий вдох и мокро лизнул чужие губы, напрашивающиеся на большее. И будь у него чуть больше выдержки, не мучай его жажда этого тела, он бы вылизал каждый его сантиметр и нашёл все чувствительные места. Однако он слишком долго ждал этого момента, да и Скарамучча не был настроен на долгие прелюдии – глядел так вызывающе и самодовольно, будто не его собирались отодрать на этом столе. Сняв рубашку и расстегнув пряжку ремня, соблазнительно звякнувшую металлом, Тарталья потянулся к сброшенному у ножки стола дорожному рюкзаку и достал маленький бутылёк с прозрачной жидкостью. К тому моменту Скарамучча соскочил с деревянной поверхности. Привлекательный, едва не дрожавший от захлестнувшей разум похоти, он толкнул Чайлда к столу, заставив лечь, и под плотоядно сверкнувший взгляд голубых глаз уверенно забрался сверху, седлав бёдра. У Тартальи на мгновение потерялась резкость в глазах, а как только Сказитель смазал свои пальцы и завёл их за спину, то мозг перестал понимать как дышать. - Ты сведёшь меня с ума, – прошептал Тарталья и прикрыл веки чтобы успокоиться. Кончить от одного зрительного контакта и мало-мальски ощутимого прикосновения к чужим оголённым бёдрам означало абсолютный провал, от позора которого ему не отмыться даже на горячих источниках. - А разве я этого ещё не сделал? – Скарамучча закусил губы, рвано выдохнул и двинул рукой, растягивая себя. До вырвавшегося из груди рыка Тарталье хотелось увидеть его сзади и от Сказителя это не скрылось, потому он расплылся в подозрительно-довольном оскале, приспустил бельё и достал чужой член. С интересом взглянул на него, прошёлся рукой по всей длине и размазал подушечкой пальца выступившую полупрозрачную каплю. Когда головка члена упёрлась между бёдер – Тарталья глубоко вдохнул, а как только тонкие пальцы направили плоть внутрь – всё вокруг перестало существовать. Стих стрёкот насекомых в кустах, померк шум бьющихся волн о песчаный берег, и даже птицы, свившие гнёзда на деревьях под окнами, кажется, замолкли. Взгляд голубых глаз беспорядочно метался с закушенных губ на собственный член, медленно скрывающийся внутри чужого тела. Покрасневшие от постоянного трения колени медленно разъезжались в стороны, и Скарамучча сползал всё ниже и ниже, раздавливая крупицы самоконтроля под подошвой похотливого взгляда, внимательно наблюдавшего за каждым подрагивающим мускулом на чужом лице. Архонты, как же он прекрасен. Тарталья не выдержал и осторожно надавил на бёдра, заставив парня сесть до упора. Вместе с пошлым шлепком вырвались и остатки воздуха из груди, заставив Сказителя в немом возгласе открыть рот. - Какой же ты узкий, – отдышавшись, Чайлд приподнялся на локтях и потянулся ладонью к лицу напротив, очертил огрубевшими пальцами линию скул и дотронулся до влажных губ. - Это ты слишком большой. - Вау, это твой первый комплимент? Скарамучча бросил взгляд из-под полуприкрытых глаз и хитро ухмыльнулся, не удосуживаясь ответить. Вместо этого он медленно поднялся вверх, а затем опустился вниз, растягивая на выдохе гласные и опираясь на чужое рельефное тело, кожа которого была изрезана светлыми шрамами. Он мягко провёл по ним пальцами, касаясь неровной поверхности, очертил линии пресса и нетерпеливо облизнулся. Движения были чересчур медленными, а голос – громким, сводящим с ума. Тарталья в какой-то момент не сдержался и обхватил худые бёдра, помогая взять быстрый темп. Но даже этого показалось слишком мало. Хотелось быстрее, жёстче. И тогда Чайлд поднялся на ноги, придержав парня за спину и не давая ему соскользнуть с члена, и уложил обратно на стол. Сидящий на бёдрах и принимающий в себя член Скарамучча – это, конечно, классно, но видеть его под собой: расслабленного, раскрасневшегося, с застывшими в уголках глаз слезами – что-то не поддающееся объяснению здравого смысла. Впрочем, его уже совсем не осталось, и Тарталья сорвался, вогнал свой член до упора, вытащил, оставив влажную головку внутри, и толкнулся снова. Всё существо охватила неконтролируемая жажда чужого тела, пробуждавшаяся с каждым толчком всё больше, заставляя повторять движения пока слух не резанул особо протяжный стон. - Тише, тише, – Чайлд накрыл чужой рот ладонью. – Иначе на твои крики сбегутся все Предвестники. Пошлые звуки рассеялись под тяжестью ладони, накрывшей влажные губы. Сказитель посмотрел на него обиженно, но больше потерянно, и схватился руками за крепкие предплечья, изводя на тихий рык. Его бёдра плавно скользили по влажной от смазки деревянной поверхности. Ворох чувств спутался и подталкивал двигаться жёстче, оставив в пограничном состоянии между сдавливающим грудь желанием обладать – беспрекословно, всецело – до желания объять теплом и заботой, покрыть ими каждый участок кожи. Ни одно живое и неживое существо ещё не смело заставить Тарталью добровольно преклонить колени, перед Скарамуччей же он пал, прибитый к полу тяжестью болезненной привязанности. А ведь он – закалённый воин, но посмотрите-ка как любовно мазал взглядом по желанному лицу с цветущим на нём вожделением, жаждой и немой просьбой не останавливаться. Тарталья отнял руку от чужого рта и переместил её на требующий внимания член. - Стой, погоди… я сейчас… – Скарамучча уже не стонал – хныкал – и вгрызался в чужую шею болезненными укусами, стараясь подавить неконтролируемые стоны. Он не пытался бороться с разлившимся по телу томительным чувством тепла, даже не смотря на то, как сильно вколачивались в его тело. Не пытался уйти от защищённости, которую дарили обвившие его сильные руки. Пусть душа его и тонула в оскверняющей злобе, ему уже не хотелось кричать от бессилия; только не тогда, когда рядом был этот взбалмошный парень с глазами цвета глазурных лилий. - Давай, – Тарталья ухмыльнулся и толкнулся глубже, повторив движения рукой. – Сделай это для меня, Скара. Скарамучча громко выругался и излился в ладонь, сжав мышцы так сильно, что у Тартальи едва не подкосились ноги. Он догнался за серию глубоких толчков и кончил внутрь, ощущая разлившуюся по телу негу, от которой приятно поджались пальцы и в миг опустела голова. Чайлд пришёл в сознание не сразу, обнаружив себя припавшим щекой к мерно вздымающейся груди. Тонкие пальцы перебирали его волосы и мягко касались шеи, а чужое сердце – ожидаемо – не имело ритма; к этой особенности он уже привык. Всё тело сковала усталость: двигаться не хотелось, хотя Тарталья уже предвкушал услышать что-нибудь этакое, вброшенное осипшим от стонов голосом, а ещё не хотелось ни разговаривать, ни думать, ни уж тем более переваривать случившийся секс, оказавшийся едва ли не лучшим за весь его скромный опыт. С другой стороны, под ним был Скарамучча, найти которого в более разнеженном состоянии ещё не удавалось. - Пить хочу, поднимайся, – голос у него и правда был охрипшим и тихим, приятно ласкающим слух. Тарталья поднялся неохотно и следом поморщился, ощутив на теле неприятную липкость, местами успевшую подсохнуть и стянуть кожу мутной корочкой. Впрочем, даже это казалось недостойной внимания пылинкой по сравнению с открывшимся видом на Скарамуччу: на белоснежной коже виднелись следы от укусов и налились цветом множество засосов, между которыми можно было бы провести линии и наверняка открыть новые созвездия. Он мягко провёл пальцами по линии выступавших рёбер, задел небольшой твёрдый сосок, поднялся к губам и очертил их размытый от опухлости край. Прокравшаяся в опустевшую после секса голову мысль ухватила самое видное место и растянулась в простое слово: «влюбился». Не хватало только комичных сердечек в глазах, приторных нежностей, сводивших зубы тупой болью, обещаний быть вместе до конца жизни, которая для их рода деятельности могла наступить в любой миг. Но всего этого не было; только сердце заходилось от повышенного адреналина. - Пообещай мне кое-что, – Тарталья обтёр грудь влажным полотенцем и успел достать из тумбы шорты. Однако ни ответа, ни уж тем более какого-либо обещания не было. – Я знаю что тебе хватит силы самостоятельно расправиться с сёгунатом, но в одиночку вести бесконечный бой со своими демонами – охренеть какая дерьмовая затея. Позволь мне быть рядом. Скарамучча тяжело сглотнул, схватил первую попавшуюся футболку. Вопрос доверия всегда перемешивал мысли, сеял вопросы: был ли хоть какой-то толк в попытке заложить фундамент отношений, в которых тебя всё равно предадут, пожуют и выплюнут, размажут как потерявшую вкус жвачку? Какой смысл выворачиваться ради этого наизнанку и нарушать целостность своего уединения, в котором, впрочем, и так привычно? Разве что с последствиями приходилось ежедневно бороться: злость, ненависть к людям, недоверие, апатия – всё это заросло сорняками на его сердечной почве, что без внутренностей не вытянуть. В больших грубых ладонях, держащих так крепко и не дающих выскользнуть, Скарамучча чувствовал себя иначе. Необычное ощущение свободы не делало из него настоящего человека или героя с добрыми помыслами, однако тяжёлый камень внутри осыпался в мелкую крошку, оседал незначительной пылью у его ног. Это состояние было странным и совсем непривычным, но манящим наконец-таки выйти из своего защитного кокона. - Я собираюсь сделать нечто безрассудное, – он подошёл совсем близко к Тарталье, толкнулся щекой чуть ниже острых крыльев лопаток. – Тебе это не понравится. На свете было много вещей, которые Чайлд не хотел слышать. Обычно этого и не происходило, ведь обезглавленные тела не могли озвучить ни единой мысли, однако с бессловным намереньем, осевшим глухим выдохом и рябью мурашек на спине, он уже ничего не мог поделать. Догадывался что Скарамучча со своим упёртым характером не сможет избавиться от навязчивого желания вернуть украденное. А Царица как будто испытывала его выдержку, искушала запретным и горячо-желаемым, собственной рукой подводила к неизбежному, отдав задание здесь – в Инадзуме, в непосредственной близости к «настоящему сердцу». Тарталья развернулся в кольце обвивших его талию рук и потянул ладони к лицу – такому красивому в свете оранжевого огонька настольной лампы, спокойному – под давлением простых человеческих чувств. Глаза его обрамляли стрелки слипшихся от влаги длинных ресниц, губы были изжёваны и покусаны, а красная подводка совсем размазалась, оставив напоминание в едва заметных бледных пятнах, но Чайлд готов поклясться, что за все годы своих странствий он ещё никогда не был настолько уверен в своих чувствах. - Я знаю. Но я так и не понял ответа, – он мягко утёр влажные дорожки с краёв глаз, нутром ощущая, насколько тяжело Скарамучче было принять решение. – Ты доверишься мне? Тот как маленький ребёнок поджал израненные губы, а затем поднялся на носках и уткнулся в чужие губы поцелуем, вводя в тишину такое трепетное но уверенное согласие. У Чайлда не было ни единой идеи как вырваться из предстоящих событий; был ли у них хоть маленький шанс на спасение своих мрачных душ, мечущихся от одной крайности в другую и напитавшихся хаосом подземных язв, раздувшихся по всему Тейвату. Однако в силах своих он не сомневался. И подтверждением тому служил дремлющий в объятиях Скарамучча, крепко сжимающий его ладонь. Он добился симпатии этого надменного парня, кичливо смотрящего на всё живое, делающего что вздумается и успевшего изрядно потоптаться на привычке Тартальи не заводить близкие связи, и он от неё не откажется. Он никогда не предполагал, что всё будет просто. Уж точно не у них: взбалмошных, заносчивых, жадных, зависящих. Для Тартальи эта зависимость была способом не пасть под давлением пережитого кошмара, а для Скарамуччи – выливалась в ощущение тепла чужого тела, ласки и заботы, которых его лишили изначально. Несмотря на свой возраст и внешнюю самоуверенность, он всё ещё казался забитым подростком, потерявшимся на просторах огромного внешнего мира, путающимся в ворохе заложенных чувств, требующий поддержки и направления. И никогда не искавший таких глубоких чувств Чайлд настолько одурманен, что готов хоть в недра за ним последовать – после Бездны его ничего не пугало. Он и последует. Но перед этим нужно бы добраться до центра Инадзумы чтобы купить свежего молока и сладкого данго. Надо же подсластить утро одной самоуверенной злюки.