Ровена

      Маргарет не бросила Ровену, увидев, что у той начались схватки. Она отвела её в свою комнату и даже сбегала за медицинской сестрой, чтобы та приняла роды. Ровена долго мучилась – месяцы тяжёлой жизни плохо сказались на её здоровье. Роды начались преждевременно. И предположения врача, который осматривал её в работном доме, когда она только попала туда, что ребёнок будет крепким, не оправдались. Напротив, сестре пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить жизнь младенцу и самой Ровене.       К счастью, Ровена и её сын выжили, хотя и были очень слабы. После родов Маргарет оставила Ровену у себя, понимая, что в работный дом та вернуться уже не может, но и ясно дала ей понять, что долго её пребывание тут продолжаться не может. Она заявила, что как только Ровена придёт в себя, она должна будет вернуться домой. К тому же Маргарет боялась, что после инцидента в прачечной Ровену может искать полиция, и не хотела навлечь на себя неприятности. Тогда Ровена не стала спорить с ней, у неё просто не было на это сил. Но как она появиться дома с ребенком на руках, Ровена представляла с ужасом.       «Не волнуйся, твоя благочестивая мамочка ни о чём не узнает, - сказала ей Маргарет. – Твоё недоношенное дитя умрёт со дня на день». И у Маргарет были основания заявлять такое столь спокойно: она также рассказала, что сама рожала уже трижды, и ни один из её детей не выжил. Но Ровена упрямо отрицала, что с ней произойдёт то же. Она не отходила от сына ни на минуту, следя за каждым его вздохом. Он действительно был совсем крохотный и хрупкий, и глядя на него у Ровены то и дело невольно возникали подозрения, что Маргарет может быть права. В те моменты она, рыдая, молилась лишь о том, чтобы её сын выжил.       Маргарет была терпелива, хотя каждый день напоминала Ровене, что та должна уйти. Жизнь с Маргарет была лучше, чем в работном доме, но злоупотреблять её добротой Ровена не могла. Девушка ни на секунду не забыла о том, что Маргарет добывала себе на хлеб ужасным занятием, и жить за счёт её порока она не желала. К тому же Ровене часто приходилось уходить вместе с ребенком, когда к Маргарет приходили гости, и долго ждать на улице, пока они уйдут. Спорить с Маргарет в этой ситуации было глупо: если бы кому-то из её посетителей приглянулась Ровена, никто не смог бы заступиться занеё. Наконец, Ровена послушалась уговоров Маргарет. Ей нужно было бежать из Доклендса. Не только ради спасения себя, но и своего ребёнка.       Если бы только Ровена знала наверняка, как поступить со своим мальчиком, она бы решилась на это быстрее. Ей пришлось провести у Маргарет чуть больше времени, чем та ей позволила, обдумывая, что делать с её беспомощным и слабым ребёнком, и как не дать ему погибнуть. Ровена знала наверняка, он умрёт очень быстро, как и сказала Маргарет, если останется в такой среде, если попадёт в приют и будет жить в нищете.       Последнее, о чём попросила Ровена Маргарет, когда собралась уходить, узнать адрес Мэделин Карлтон. Ровена знала, что родственница матери живёт где-то в Лондоне, и, кажется, в тот момент она была единственной, кто мог её понять. И Маргарет выполнила её просьбу.       На прощание Ровена неожиданно для самой себя обняла Маргарет и попросила у неё прощения за всё. В тот момент ей уже не было противно касаться её, и она не чувствовала к Маргарет того отвращения, что прежде. Ровена была благодарна, что в её злоключениях ей повстречалась именно эта портовая девица.       Ровена потеплее укутала младенца, чтобы тот не простудился насмерть ранней весной, и отправилась к мисс Карлтон. Когда она оказалась у нужного дома, обнаружила, что хозяйки там не было. Но дожидаться её Ровена и не собиралась. Оставив ребёнка у двери, она оставила с ним записку для мисс Карлтон и спрятала в пелёнках свою булавку с лилией. Поцеловав сына на прощание, Ровена на миг замерла, будто в нерешительности. Смотря на своё беззащитное дитя, она сама едва ли понимала, что за смятения переполняли в тот момент её сердце. Но когда эмоции возобладали над ней, Ровена расплакалась и поспешила скрыться прочь.       Она едва осознала, как добралась до вокзала, как дрожащими руками собирала оставшуюся мелочь на билет, как сидела в ожидании поезда, обхватив себя руками и тихо плача. После того, как она убежала от дома мисс Карлтон, все события будто затянула пелена тумана. Ровену охватывала странная паника, и вместе с ней жуткое оцепенение. Ей казалось, что она совершила нечто чудовищное, но сама до конца не могла понять, что именно. Только добравшись до Уокингема Ровене удалось немного успокоиться.       Ровена долго простояла у входа. Ей не открывали, хотя она стучалась уже больше часа. Должно быть, дворецкий заметил её в окно и не признал. Ровена не удивилась бы этому, прекрасно понимая, как сейчас выглядит. Пришлось ждать, пока терпение его иссякнет, и он откроет дверь хотя бы для того, чтобы прогнать беднячку.       – Леди Ровена? – только изумленно выдохнул он, наконец, появившись в дверном проёме.       По такому поводу служанка Присциллы даже позволила себе разбудить хозяйку, хотя была уже ночь, когда Ровена добралась до Уокингема. И вот через несколько минут Ровена уже сидела в гостиной перед матерью, а та стояла напротив, угрожающе возвышаясь над ней. Ровена и не ждала, что она обрадуется её появлению. И теперь она холодно, в своей обычной сдержанной манере пристально смотрела на неё. Какая буря чувств таится за этой отточенной годами сдержанностью Ровена могла только гадать. Присцилла ни за что не дала бы волю чувствам даже в такой момент. Или, быть может, онауже просто похоронилаи оплакала свою старшую дочь после месяцев поисков, не увенчавшихся успехом.       – Как ты могла? – наконец, нарушила тишину Присцилла.       Ровена не ответила. Закрыв лицо руками, она тихо заплакала.       – Я никогда не прощу тебе этого, Ровена, никогда, - покачала головой женщина. – Я поверить не могу, в то, что ты сделала. Какой позор!       – Я не…       – И даже не смей просить у меня прощения, Ровена. Я уже сказала - ты его не получишь. Боже… на что ты похожа… Какой стыд! Надеюсь, никто не заметил тебя в таком виде. Во что ты одета? Нет! Не отвечай, я даже не хочу знать, в каких местах ты побывала! О, Боже! Какой стыд! За что ты так со мной? Со своими сёстрами? С Аланом, который так любезно заботится о нас? Думала ли ты о семье, о достоинстве или о чести, когда сбегала из дома? Ты верно обезумела… Не могу даже представить, как ты могла так поступить!       – Но я же вернулась… Я же… жива…       – И ты думала, что после долгих месяцев, пока ты бродяжничала непонятно где, я обрадуюсь твоему возвращению? Нет слов, чтобы передать, как я огорчена твоим поступком!       – Но я… вернулась…       – Теперь придётся придумать какую-то историю о твоём отсутствии для общества. Не приведи Господь кто-то узнает правду! Какое счастье, что я не трепала языком про этот случай, как будто знала, что всё так и произойдёт! А ты даже не думай никому рассказывать, где была, ясно? Даже сёстрам и Алану. Это должно остаться только между нами.       – Алану? Разве от него были вести?       – Нет, но когда-нибудь они непременно будут. Что может так надолго задержать его в Египте? Как бы там ни было, мы должны держать это в тайне от него. Он знать нас не пожелает, если услышит про твои похождения! Какой скандал! Какое тёмное пятно это бросит на его доброе имя!       Присцилла глубоко вздохнула, опустившись в кресло. Ей стало дурно от переживаний и, прикрыв глаза, она стала обмахиваться сложенной страницей газеты, подвернувшейся под руку. Ровена рыдала, закрыв лицо руками. Она уже едва дышала от подступающей истерики.       – Лучше бы я не вернулась… - тихо и слабо произнесла она. – Лучше бы… я умерла…       Присцилла не отвечала. Истерики она находила унизительными и испытывала к ним лишь отвращение. Если в тот момент внутри матери Ровены и таилась жалость или сострадание, она не позволила бы себе показать их. Намного больше отчаянных всхлипов дочери она боялась их общего будущего, осуждения и гнусных домыслов о её семье.       – Ровена, успокойся, - наконец, сказала она холодно.       Но та лишь покачала головой, вытирая слёзы дрожащими ладонями. На них Присцилла вдруг задержала особое внимание.       – Ровена, что с твоими руками? – спросила она обеспокоенно. И когда дочь снова не отреагировала на её слова, вдруг поднялась и, схватив её за запястья, посмотрела на её руки ближе. – Что с руками, Ровена?!       – Я работала! – огрызнулась Ровена и резко отдернула руки.       – Боже… - Присцилла коснулась сердца. – Боже… Только бы этого никто не заметил…       – Плевать…       – Что?       – Я сказала, что мне плевать… что это заметят… - сдавлено проговорила она. – К чёрту всех… К чёрту тебя…       В тот же миг звонко прозвучала пощёчина. Ровена глубоко вдохнула, коснувшись щеки и удивлённо подняв глаза на мать. Присцилла гневно смотрела на девушку. Ноздри её раздувались от тяжёлого дыхания. Было видно – её безупречное самообладание было нарушено, и теперь она едва держала себя в руках.       Ровена ни с кем не разговаривала и почти не выходила из своей комнаты. Почти всё время она проводила в постели, много думая о том, что произошло. И невероятный отчаянный ужас сжимал ей сердце от воспоминаний о последних месяцах её жизни. Её существование до того ужасного периода будто таяло и теперь казалось Ровене совсем призрачным. Словно его не было вовсе. Будто всё, что происходило с ней, было лишь кошмаром, от которого невозможно было очнуться.       Появление Ровены дома неизбежно наделало шуму, как бы ни пыталась Присцилла её оправдать. Может, сплетни распространили слуги, а может это были домыслы соседей. Кто-то рассказал, что бедняжка лишилась рассудка, и в эту версию многие быстро поверили. Слухи, которых Ровена так отчаянно пыталась избежать, остановить было невозможно. И множество подозрений и версий произошедшего с ней стало интереснейшей темой для обсуждения в свете.       Из-за странного замкнутого и молчаливого поведения Ровены, в её безумие, казалось, была готова охотно поверить даже мать. И разубеждать её девушка не собиралась. Она вовсе не собиралась говорить с ней о чем бы то ни было, и даже игнорировала постоянные требования надеть перчатки, чтобы скрыть руки. Ровену больше не волновало мнение Присциллы. Она была ей противна. Как были противны все в Рокфольд Холле и за его пределами.       Ровена много размышляла, но размышления эти не приносили ей ничего хорошего, напротив, оставляли лишь мучительное ощущение пустоты. И из-за всех этих мыслей Ровена почти не спала. Её одолевали гнев, отчаяние, боль, ужас, чувство вины и невероятно нестерпимое сожаление.       Она зря отдала своего сына – Ровена не могла избавиться от этой навязчивой мысли. Она всюду преследовала её, не давая покоя ни секунды. Ровена постоянно вспоминала, как оставила своего ребенка у двери, даже не проследив, окажется ли он в доме. Что если старуха, не поверив ни слову в её записке, вовсе не приняла его, а тут же отдала в приют, где он будет погибать долго и мучительно от голода и болезней? Ведь он был такой слабый и хрупкий, Маргарет вовсе не верила, что он протянет больше месяца. И даже если он чудом выживет в приюте, то жизнь его будет чудовищна. Ровенавсё ещё живо вспоминала больных рахитом детей в работном доме. Нет, ни за что на свете она не пожелала бы своему сыну такой судьбы! Но могло случиться и нечто страшнее: если Мэделин Карлтон просто выкинула малютку в канал, его уже не было в живых.       А ведь Ровена даже не дала ему имени, чтобы вспоминать его. Как-то, стоя перед гобеленом с фамильным древом, Ровена долго думала об этом. У мальчика даже не было имени. А ведь он был наследником Бостриджа. И она отдала его. Выбросила на произвол судьбы. Ровена пыталась представить, что сделал бы с ней его отец, если бы узнал об этом. И мысль, что, если Алан жив и на самом деле узнает об этом, повергла её в ещё больший ужас. Как больно она сделала своему возлюбленному! Лишь подумав об этом, Ровена упала на пол и долго просидела так. Она прислонилась к стене и вцепилась себе в волосы, тихо плача и сгорая от ненависти к себе за всё, что она совершила.       Но что она могла сделать теперь? Пойти к Мэделин Карлтон, чтобы забрать своего сына? А что если она отказалась от него? Что если ребёнок уже умер? Должна ли Ровена надеяться на возвращение Алана и ждать его? Но что она сделает, когда он вернётся? Расскажет правду и разобьёт ему сердце? Нет, Ровена знала наверняка, что никогда уже не будет спокойна, что бы она ни пыталась сделать. Она не видела больше никаких путей и никаких выходов. И сил, чтобы вынести всё это, в ней не осталось.       Унять свои терзания Ровена смогла лишь сильной дозой стрихнина.       Так и не поведав никому своих тайн, она оставила родным немало вопросов и домыслов о причине её ухода из жизни. Но даже не зная причин, Присцилла была в отчаянии. Кажется, впервые в жизни эта сдержанная женщина, не помня себя от горя, дала своим эмоциям волю.       Через несколько месяцев после смерти Ровены она получила от племянника письмо с сообщением, что до него дошло известие о смерти кузины, и он возвращается Англию. В том письме он больше ничего не спрашивал и ничего не рассказывал о своём долгом путешествии. И Присцилла стала дожидаться его. Вопреки своим прошлым убеждениям, она была готова рассказать ему обо всём произошедшем и разделить с ним свою скорбь.       Алан вернулся не один. С собой в Уокингем он привёз не только большое количество артефактов для своей коллекции, но и слугу-араба, который с первого взгляда не понравился Присцилле. К её ужасу Алан тут же назначил его своим камердинером. Мусаид – так звали нового слугу, был молодым мужчиной со смуглым лицом и тяжёлым грозным взглядом. Присцилла даже нашла его черты диковатыми, но делиться своими опасениями с племянником не осмелилась.       К тому же на фоне трагических событий женщине было не до снующего по Рокфольд Холлу араба. Почти сразу же после своего приезда Алан попросил Присциллу отвести его на могилу Ровены.       Они пробыли на кладбище до самого вечера, но так и не сказали друг другу ни слова. Алан молчал, глубоко задумавшись о чём-то. И Присцилла не осмелилась нарушать его раздумья. Тихо плача, она, словно скорбная тень, стояла рядом с ним. Молодой лорд же не проронил ни слезинки. Но его спокойствие отчего-то внушало тётушке ужас, когда она осторожно поглядывала на его лицо. На нём маской застыла некая леденящая отрешённость, за которой нельзя было разглядеть ни намёка на какие-либо чувства. Лишь по дороге обратно в Рокфольд Холл Присцилла смогла немного рассказать ему о последних днях дочери: о её побеге и возвращении,о нелюдимости и молчаливости. Она старалась говорить коротко, не вдаваясь в подробности, так как до конца не понимала, что Алан чувствовал на самом деле.       После ужина, когда девочки отправились в свои комнаты, они остались в гостиной играть в карты, как делали это когда-то. Но прежних бесед за игрой они уже не вели. В помещении царила гнетущая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. Присцилле отчего-то было не по себе. Ей казалось, что Алан пристально следит за ней, буквально буравит её взглядом, но когда она отрывалась от игры и поднимала на него глаза, племянник лишь задумчиво смотрел в карты. При этом она не замечала, чтобы он отводил взгляд, не было в его лице и тени замешательства. И хотя в его поведении не было ничего необычного, что-то в его обществе странно напрягало женщину. Даже руки Присциллы вдруг забила мелкая дрожь.       Закончив партию, он поднялся и подошёл к камину. Встав к тётушке спиной, он сверил свои часы с часами на камине, а после чуть подвинул стрелку на большом циферблате.       – Так Ровена не рассказала, что с ней произошло за столько месяцев? - вдруг нарушил тишину Алан, и от его голоса, так внезапно прозвучавшем в тишине, сердце Присциллы вздрогнуло. – По какой причине и куда она сбежала?       – Я даже боюсь подумать, что с ней могло произойти, - покачала головой она. –Она не сказала… Верно уберегала меня от этих историй. Сердце моё разрывается лишь от одних домыслов. Ох, что было бы, узнай я правду…       – Могу себе представить, - тихо сказал Алан.       – Лучше не думать об этом… - Присцилла поспешно смахнула побежавшие по её щекам слёзы.       – Почему она не разговаривала с вами, тётушка? – спросил он громче, продолжая смотреть на языки пламени.       – Я не знаю. Видимо, что-то плохое уже было в её душе… Она ни с кем не говорила. Я так волновалась за неё. Ты не можешь даже представить себе, что я пережила… Как мать…       Присцилла вдруг коснулась сердца, почувствовав, как в нём неприятно кольнуло. Алан тут же повернулся к ней:       – Вы здоровы, тётушка?       – Должно быть от нервов…       – Простите, я не буду больше мучить вас расспросами, - подойдя к ней, Алан взял её под руку и помог подняться. – Я понимаю, вам тяжело даются эти воспоминания. Вы расскажете обо всём, когда будете готовы.       – Спасибо, Алан, - кивнула она. – Только время не скоро залечит эти раны…       – Я понимаю. Какая трагедия!       – Ровена… Моя бедная девочка, - почувствовав сильный прилив слабости, Присцилла сильнее оперлась на руку племянника. – Когда я думаю обо всех этих ужасах, что ей пришлось вынести, и какой чудовищный грех она совершила…       – Не вините себя.       – Что? – Присцилла остановилась, удивлённо посмотрев Алану в лицо.       – Не корите себя, тётушка. Как бы не было ужасно то, что вы сделали. Иначе это чувство вины вас изведёт. Ведь это только… эмоции. Вы волновались, а потому были в ярости, когда она вернулась. Нервы ваши подвели вас, заставив потерять самообладание и сорваться на грубость, вот и всё. Думаю, Ровена понимала, почему вы были с ней так жестоки. Вы ведь хотели для неё только хорошего, не правда ли?       – Алан… - едва вымолвила Присцилла, с ужасом смотря на мужчину. – Как же…       Она поверить не могла в то, что услышала. Она знала наверняка, что о разговоре, случившемся той ночью, не знал никто, кроме неё и Ровены. Мысли женщины путались. И сколько она ни пыталась найти услышанному объяснения, у неё ничего не получалось. То гнетущее напряжение усиливалось, и теперь женщине стало страшно. Ещё и сказанное Аланом прозвучало без всякого сочувствия или жалости. Напротив, в его голосе она будто уловила едва различимое осуждение.       – Алан… - повторила она, продолжая пристально вглядываться в его лицо. – Как же это возможно? Ты стал таким проницательным…       – Вам нужно отдохнуть, - сказал он мягче. – Вы очень бледны.       Но Присцилла уже почему-то не могла оторвать от него взгляд. Она застыла, будто загипнотизированная. В глазах его ей померещилось странное мерцание. Но, быть может, это был лишь отблеск пламени в камине. Женщина хотела согласиться, что ей пора бы прилечь, но неожиданно лишилась чувств, едва Алан успел подхватить её обессиленное тело.       После того происшествия Присцилла больше не заговаривала с Аланом о Ровене. Она старалась вовсе поменьше пересекаться с ним. И Алана это устраивало. Он действительно был зол на Присциллу, хоть и не показывал этого. Лишняя встреча с ней могла только вывести его из себя снова, и кто знает, что тогда могло произойти. Он не хотел вредить ей, но случайность, подобная той, что произошла в день его приезда, могла повториться.       Молодой лорд предпочитал находиться в одиночестве. Никто, кроме обитателей Рокфольд Холла даже не знал, что он вернулся из Египта. Теперь Алан не знал, должен ли он возвратиться туда или же остаться в Уокингеме. Стены его же родового гнезда стали давить на него. Все воспоминания, которые навевали ему помещения замка, были лишь о Ровене. Алан пытался привыкнуть к тому, что отныне он никогда не увидит её здесь, но убедить себя в том, что её более нет в живых было непросто. И чем больше проходило времени, тем яснее он понимал, что не может с этим смириться.       Алан ощущал себя ужасно жалким перед ужасающим величием смерти. Он думал о том, какие дела он мог совершить, как многое было подвластно ему теперь, и какими неординарными способностями он обладает. И в то же время понимал, каким ничтожным было всё это. В одно мгновение Алан вдруг потерял всё, что было для него важным, и словно вовсе позабыл, зачем и для чего он существовал всё это время.       Лорд Бостридж ещё много раз возвращался к могиле Ровены и часами сидел возле неё. В те моменты он сам едва ли верил, что всё ещё жив. Ему казалось, что какая-то его часть точно покоится под землёй рядом с возлюбленной, вернуть которую он уже никогда не сможет, как и саму Ровену.       – Собирается дождь, мой лорд, - послышался за спиной голос Мусаида.       Алан обернулся и увидел своего камердинера, раскрывающего над его головой зонт. Верный слуга хоть и был порой совершенно незаметен, но всегда был рядом. И даже сейчас, когда Алан был уверен, что находится лишь наедине со своими мыслями, Мусаид следил за тем, чтобы непогода его не потревожила. Мусаид теперь всегда находился поблизости и своим молчаливым присутствием напоминал о том, что некогда казалось его господину смыслом жизни, а теперь стало таким незначительным.       На прощание коснувшись могильного камня, Алан поднялся. Мусаид был прав, погода хмурилась, предупреждая о том, что вот-вот начнётся ливень.       – Не нарушай моего уединения, - всё же сказал Алан, когда они шли вверх по холму по дороге в замок.       – Простите, мой лорд. Я полагал, что должен следовать за вами на случай, если вдруг понадоблюсь вам.       – Однажды ты уже последовал за мной и это было ошибкой.       – Я не совсем понимаю вас, ваша светлость. Мой английский ещё не идеален.       – В последнее время мне часто думается, что всё произошедшее с нами теперь не имеет никакого смысла. А может оно даже было зря.       – Горе туманит рассудок, мой лорд.       Бостридж на мгновение остановился и посмотрел на Мусаида. Слуга смотрел на него со спокойным ожиданием. Где-то вдали послышался приглушённый раскат грома, и сильный порыв промозглого ветра затрепал полы одежд мужчин. Алан отвёл взгляд в сторону кладбища, почувствовав на теле неприятную зябкость.       – Ты, как всегда, прав, мой друг, - наконец, сказал Алан, едва улыбнувшись.       По зонтику над его головой застучали крупные капли, и мужчины двинулись дальше по дороге, ускорив шаг. Очень быстро дождь усиливался, а ветер начинал свирепствовать всё сильнее. Уже у самого замка Бостридж увидел, как над одним из шпилей сверкнула молния, тут же разлившись звучным рокотом по небосклону. Алан хмуро посмотрел вверх на потемневшее небо.       – Какое холодное лето в этом году, - только сказал он Мусаиду и поспешил к воротам.       Тем летом властвовала непогода.Непрекращающийся ветер и дождь бились в окна, завывая и свирепствуя. Мэделин Карлтон куталась в шаль от холода, и всё чаще велела разжигать камины. И хотя в её доме в Лондоне было теплее, чем обычно, она всё равно опасалась сквозняков и сырости. Она очень боялась, что мальчик заболеет из-за них, и постоянно суетилась вокруг его колыбели. Мисс Карлтон знала сразу, что таинственная особа не ошиблась в ней, когда оставляла своё дитя у её порога. И хотя женщина была уже не молода, она была только счастлива, что судьба дала ей шанс окружить кого-то заботой, и что её одиночеству отныне пришёл конец.       Поначалу она много гадала, кто же именно оставил ей ребёнка, и много раз перечитывала адресованное ей послание, но так и не нашла в нём никаких зацепок. И хотя любопытство мисс Карлтон из-за этого быстро угасло, записку и булавку для волос, приложенную к ней, она сохранила на память, чтобы иногда всё же просматривать её.       «Дорогая Мэделин Карлтон,       Мы с вами не знакомы лично, но я много слышала о вас и вашей жизни, так как мы с вами связаны некоторым родством. Но, прошу, не спешите думать, что я подобна вашей семье. Я не презираю вас, как презирают они. Я сочувствую вам и жалею вас, как жалею саму себя. И мой сын не будет вас презирать. Он будет любить вас, как родную мать. Только не оставьте его, молю вас, мисс Карлтон, не отвернитесь от него, как отвернулись от нас с вами наши родные!       У нас с вами одна судьба, мисс Карлтон, за исключением лишь того, что ваши беды позади, а моя история только начинается, и мне ещё предстоит пережить все горести и страдания. И вы поймёте меня, я знаю, вы оправдаете мой чудовищный поступок! Ведь вы, как никто, прекрасно знаете, почему я бросаю своё дитя, почему пытаюсь сокрыть связь, в которую вступила. Но уверяю вас, эта связь не была ошибкой. Я любила и была любимой благородным человеком – отцом моего мальчика. О, как я желаю, чтобы он был похож на него, пусть даже сама этого никогда не увижу! К несчастью, его отца больше нет - я давно потеряла надежду, что снова увижу его. И что его увидит снова хоть одна живая душа. Умоляю, не дайте умереть его сыну!       Я пойму ваше сомнение и недоверие. Но, может, булавка, что я оставлю, убедит вас. Эта вещь дороже золота, из которого она сделана. Покажите её знающему человеку, и он заверит вас, что в ваших руках бесценное сокровище. Но заклинаю вас, никогда и никому не говорите, откуда она у вас! И никогда не продавайте её никому, сколько бы вам за неё не предложили.       Я отдаю вам самое ценное в моей жизни, последние части моей истерзанной души: моего малыша и единственное напоминание о моём любимом. Молю вас, примите и сохраните это. Я верю, что это принесёт вам счастье, пусть даже на меня это наслало бы только больше бед. Я знаю, вы меня поймёте и пожалеете, я верю, у вас доброе сердце, и вы любили по-настоящему, как любила и я. Только вы на всём белом свете не станете винить меня ни в чём. И, быть может, вы даже полюбите моего сына. Прошу, будьте к нему добрее, он пережил много ужасов за свою совсем недолгую жизнь.       Простите, мисс Карлтон, но дабы не обрушить на нас обоих ещё больше гнусных слухов, я не оставлю подписи, имя моё слишком известно.       

С любовью.

      

И надеждой на лучшее»