Разбивай и Прячь

       Слава мнётся на пороге, как провинившийся школьник перед кабинетом директора. Смешно, но на деле-то он в своих ухаживаниях правда не далеко ушёл! — И я пинаю твой портфель, я пинаю твой портфель, чтоб никто не догадался, что люблю тебя теперь, — напевает он себе под нос, боясь коснуться звонка.       А вдруг он опозорится? А вдруг Мирон за секунду догадается, что Слава в него влюблён?        Дверь открывается сама. Слава даже не успел нажать на звонок. На пороге стоит Мирон. Совсем другой. Не такой, как на баттле. Похудевший очень сильно, почти с впалыми щеками, огромными синяками под глазами. Наверное, сейчас та уебищная рубашка с дебильным принтом, засветившаяся на всю страну на Вечернем Урганте, висела бы на нем мешком. — Ты чего стоишь? — взволнованно спрашивает Мирон. — В домофон минут пять как назад позвонил. И не заходишь. Я думал, что ты потерялся или под подъездом кто-то тебя остановил. Вот, даже собрался искать.       Правда, собрался. Мирон сверху накинул на себя куртку. А на ногах красовались рибоки. Не, не те, на которых красовалось оксилого. Нормальные. Классические. Даже тепло как-то. Переживал о нем. — Или… ты передумал? — тихо спрашивает Мирон.        Слава сразу понял, что его всё, что он знал о Мироне Яновиче — пиздеж. Заносчивость, высокомерие, бесконечные «я» и кучи таких же личностей — это про Оксимирона, никак не про Мирона Фёдорова. Сейчас Мирон выглядел совсем потерянным и поникшим, что ещё и усугублялось его нездоровой худобой. И всё это из-за чего? Придумал себе, что Слава изменил своё решение развлекать его.        Фёдоров даже опустил глаза в пол, рассматривая свои рибоки. Совсем не выпендрежные! Да, они чистые, он явно специально за обувью ухаживает, но видно, что те не первый год ему служат. — Что? — удивлённо спрашивает Слава. — Нет-нет, — отрицательно заводил головой он. — Я совсем не передумал! Я просто стеснялся.        Мирон удивлённо поднимает глаза на Славу, расплываясь в улыбке. Не в фирменной Оксимироновской, надменной, а искренней. Как на фотках случайных, где ему хорошо. Демонстрируя немного пожелтевшие от курения зубы. Настоящий, а не идеальный. Вот это Славе понравилось ещё больше. — Проходи, стесняшка, — продолжает улыбаться Мирон. — Обещаю не кусаться. — Вот-вот, зубы при себе держите, — часто закивал Слава, заходя в квартиру и сразу оглядывая прихожую. — А то у меня маменька переживательная. Увидит укусы и всё — 40 уколов в живот, а то ещё заражусь неумением делать рэп, — посмеивается по-доброму Слава.        Он присаживается на тумбочку для обуви, стягивая с себя кроссовки, но не отводя взгляда от фигурки Мирона. Приходится постараться, чтобы не спалиться. — Тебя Замай уже заразил, — отзывается Мирон, закрывая входную дверь на ключи. — Уж не знаю, каким путём. Но теперь всё, Вы у меня в ловушке, молодой человек.        «Выбирать между путями заражения я могу только с тобой, Яныч», — думает про себя Слава, но в слух не говорит: мало ли обидится император! — Если я заражён, то ты в потенциальной опасности. Мне твоя свита за императора голову не оторвёт? — Поверь, Славче, я тебя выдержу, — довольно-таки весело говорит Мирон, разуваясь. Голос даже бесцветным не кажется. — У меня крепкий иммунитет, — по-доброму отзывается тот, потрепав Славу по волосам. Видно, фетиш у него на это ещё с баттла остался. — Теряешь хватку, Окси, — покачивает головой Карелин. — Настоящие рэперы хвастаются размером члена или вроде того. — Пфф, — закатывает глаза Мирон. — Мой хуй крепкий, как хозяйственник.        «Может, проверим?», — проносится в голове Славы. И его выносит от этого сюра. Карелин, точно угашенный, начинает смеяться в голос, почти сгибаясь пополам. Во-первых, Славу с ума сводят собственные мысли о каких-то чувствах к Мирону. Во-вторых, сама фраза, которую Фёдоров явно преподносил как супер-панч. — Испанский стыд, Янович, — заявляет Слава, пряча лицо в ладони, разглядывая половицы. — Даже не думай так где-то спиздануть, засмеют, а тебя стебать — только моя работа, — заявляет Карелин, поднимая на Мирона глаза. — Диссы на дебилов, которые считают, что могут тебя стебать — это слишком муторно. Они все одинаковые! — Да я сам могу, — начинает Фёдоров, но Слава его бессовестно перебивает. — Не-а, — возражает он. — Ты придёшь и всех разъебешь, когда тебе это будет выгодно. А я помараю руки об нечто, отнимающее мой хлеб.        Мирон улыбается. «Вот-вот, Мирон Янович, а говорили-то на баттле! Всё потому что не изучили меня, не поняли, что я такое. А сейчас улыбаетесь. Так очаровательно, блять, улыбаетесь», — думает Слава, невольно переходя на Вы даже в мыслях. У него совсем глупое ощущение, что если не переходить время от времени на Вы к Мирону в своей голове, то это будет оскорблением всех его светлых чувств. Но вот что-что, а чувства ранить Слава не хотел.        Ему казалось это чем-то до боли правильным — влюбиться в Мирона. Это было самым логичным завершением его бесконечных нападок, попыток вызвать у Фёдорова хоть одну эмоцию. Может, кто-то и правда приписывает человеку его вторую половинку ещё в момент их рождения? Вот почему Слава и не мог забить на великого и ужасного Оксимирона: строчил диссы, задевал всячески. Лишь бы увидеть «Oxxxymiron процитировал Ваш твит». А сейчас этот занятой чудик вообще отказывается от социальных сетей! — Так ты, выходит, что-то вроде рыцаря? Спасёшь меня от нападок идиотов в сети? — Поминутно распишу, кто и где соснул хуйца, — деловито кивает Слава. — И что я буду должен тебе? — интересуется Мирон, почесывая немного обросший затылок. — Ну, за этот аттракцион невиданной щедрости. — О-о, — тянет Гнойный.        В ответ он получает выгнутую бровь Мирона, застывшего в ожидании ответа. Что такого Слава может потребовать у него? Надо быстро придумать! Но в голову лезут всякие непотребства — а что Мирон ещё от него хотел? Вот посмотрел бы баттлы и увидел бы, что Слава идёт по его стопам: любит баттлрэп и дрочить с удушением, так что тут либо баттлрэп, либо на шею петлю. А они уже баттлились. Тьфу ты, мысли дурные. Такое Мирону говорить нельзя, шокируется ещё, из квартиры выгонит. А ему же явно нельзя одному оставаться. — К такому Вас жизнь точно не готовила, Мирон Янович, — хитро улыбается Слава: придумал наконец! — Ну-ка, — в ожидании ответа Фёдоров аж скрестил руки на груди. И Слава ещё ярче увидел себя в роли провинившегося школьника.        «Я пинаю твой портфель, я пинаю твой портфель», — скандировал в голове мозг, отвлекая от мыслей, которым нельзя было выбираться на свет из черепной коробки. — Пролайкай профиль Замая, чтобы все ахуели, — выдаёт Слава, но Мирон понимает, что Карелин хотел от него чего-то другого. — А серьезно? — Можешь честно ответить на один вопрос? — Валяй.        Пусть Мирон и говорил уверенно, но было заметно — он колеблется. Не знает точно, можно ли соглашаться на такую авантюру, как вопросы от Гнойного. — Почему я, а не твоё шапито сейчас здесь? — тихо спрашивает Слава и почти виновато опускает глаза в пол, поднимая их только на чужой мягкий голос. — Они слишком опекают, — пожимает плечами Мирон. — Волнуются. А ты, Славк, будем честны, антоним к слову «переживать». Да и… твой бред меня вдохновлял.        «И я пинаю твой портфель», — вновь начинает скандировать Славин мозг, чтобы тот не выдал чего-то важного. Жаль только, что они не в школе: пнуть портфель не получится.        Вообще-то очень хочется в пику заявить, что он переживает — за здоровье Мирона, за его жизнь, за самочувствие. Может, даже побольше шапито всего переживает. — Вообще-то, — «Я ПИНАЮ ТВОЙ ПОРТФЕЛЬ», — заверещало что-то внутри, отвлекая Славу от таких слов. — Вообще-то, — медленно повторяет он. — Я переживаю за тебя, — Я ПИНАЮ ТВОЙ ПОРТФЕЛЬ, — Я ведь каждый твой вздох монетизирую. Если что-то с тобой случится, то на что мне жить?        Мирон ухмыляется. Он выглядит словно кот, который наконец добрался до сметаны и объелся её по самое не могу. Неужели Фёдоров правда хотел именно этого? Неужели сейчас ему действительно поднимали настроение Славины шуточки? Карелин не мог ответить с полной уверенностью: ему казалось это самым настоящим бредом. Чем-то невозможным и нереальным, глупым даже. Точно это не про него. Здесь бы явно лучше вписалась ручная обезьянка Фёдорова, травящие добрые анекдоты. Или Женя, которая бы интересовалась, как он себя чувствует. Но не шпала, которая умеет шутить только про самого Мирона.        А что Окси? Пока все носились по квартире, пытаясь проявить заботу, он чувствовал себя мебелью — как стул или фикус, который нужно поливать, но сам он этого сделать не может. Абсолютно бесполезное существо. Самое отвратительное, что он даже не мог понять, что он чувствует. Нет, из него не выкачали эмоции. Они были, копошились там где-то внутри, в попытках выбраться. Но он не мог вытащить из этого клубка ни одной ниточки.        Что это за голубая верёвочка? Тоска по чему-то не достигнутому? Сколько шансов он безвозвратно пропил? Точно резко потерялись все перспективы. Где номер того самого Мистера Пропера из рекламы? Мирон был готов отвалить любую сумму, лишь бы тот вычистил его жизнь. Или эта голубая верёвочка была слабым огоньком надежды, который теплился внутри? Надо только потянуть, и всё медленно как-нибудь да встало бы на свои места. Но стоило потянуться к клубку, копошащихся внутри эмоций, как тело словно парализовало — как кошмар, когда ты пытаешься убежать, но всё равно стоишь на месте. Бессилие. Именно оно стало верным спутником и вечным сожителем. — Ну, в таком случае, — начал Мирон, и Славу сковал ужас — он точно скажет: «проваливай из моей квартиры и не возвращайся сюда никогда», — придётся включить тебя в завещание, чтобы ты не остался без куска хлеба, — улыбается он.        Рядом со Славой он не ощущал себя мебелью. Слава не бегал вокруг — Слава был с ним и вёл себя так, будто бы Мирон не попадал в психушку. Слава не пытался чрезмерно оберегать. Слава смеялся — и над ним, и над собой, и с ним. И у Мирона получалось смеяться в ответ, точно Слава сам вытягивал нужную ниточку, пока Фёдоров был парализован изнутри. Слава был живым. И Мирону рядом с ним хотелось это хотя бы симулировать. — В холодильнике тебя заждались сырки, кстати, — улыбается Мирон. — Тебя они тоже заждались. — Так я ж их для тебя… — У меня кусок в горло не лезет, когда напротив не ест живой труп, — отмахивается Слава. Да. Мирон соответствовал псевдониму на всех уровнях.