Разбивай и Прячь

       Начало осени принесло миру «Биполярочку» от Оксимирона и на следующий день «Свободу» от Валентина Дядьки.        Славе же сентябрь принёс ощущение собственной нужности в доме Фёдорова. Если нужно было куда-то уехать по новой работе — Слава вообще с головой ушёл в проекты — тот регулярно писал, спрашивал, как у Славы дела, слушал смешнявки и перлы со съёмок. Однажды, когда Гнойный необычно долго засел на студии, даже позвонил по видеосвязи! Конечно, Слава сам предложил пообщаться, потому что у них был перерыв на обед. В итоге, Карелин вдохновил Мирона на добротный такой приём пищи: вечером Фёдоров схомячил две упаковки доширака, щедро разбавленного сосисками и сдобренного майонезом. Кажется, это был самый плотный ужин у Мирона за огромное количество времени.        А потом Мирон мучился от болей в желудке. Слава даже угрожал откусить ему нос, если он снова объестся вредной еды на неподготовленный желудок. «Хоть не член», — отозвался тогда Мирон. «Если у меня во рту окажется твой член», — Слава сам не придумал, что тогда будет. Но будет что-то хорошее. Во всяком случае, это точно обозначало бы новый этап в отношениях. Правда, Карелин мгновенно пожалел, что вообще решил начать отвечать вот так: пауза затягивалась, а гениальный панч ещё не был озвучен. Если произойдёт, то что? «То я смогу шутить, что в моем рту был обрез, но я выжил», — наконец выдаёт Гнойный. Мирон тогда рассмеялся. «Ладно, признаю, ты панчишь лучше, чем я», — отозвался он, хотя Слава себя за шутку ругал: слабенько ведь вышло, точно хватку почти потерял. «После перфоманса, может, придёшь к выводу, что и ебусь я лучше», — отозвался Карелин.        Слава до сих пор с теплотой вспоминал, как же смешно с Мироном говорить о ебле. Для этой толерантной гейропы в теле еврея всё было лишь безобидными шуточками. Для Карелина — примерный план действий, который нужно немедленно развернуть. Провести, так сказать, масштабную операцию по охмурению и покорению Оксимирона. Звучит, конечно, почти невозможно. Но зато как соблазнительно!        Замай и Ваня постоянно шутили, что Слава так и сам захочет убежать за бугор с фатой и белым платьем. А Карелин, если честно, пока хотел только Мирона на своих бёдрах и просыпаться по утрам, уткнувшись носом в бритую макушку.        Мирон с утра — это произведение искусства. Запах от него особенный был. Слава, когда слышал этот аромат, невольно вздрагивал. Солнечной ленью, что ли, от него пахло. Как то самое утро, когда встал рано летом из-за солнечных лучей, льющих через заляпанное стекло на лицо. А никуда идти и не нужно: экзамены сданы. И хорошо так. Тепло. И свободно.        Слава напоминал Мирону глоток свежего воздуха. Когда в квартире душно, сперто, на улице солнце нагрело землю слишком сильно. И всё помещение последнего этажа прогревается ещё сильнее из-за крыши разваливающейся хрущёвки. А потом резко дует сильный ветер, набегают грозные тучи и небо сотрясается в грозе. Стоит открыть окно, и в квартиру мощной волной проникает свежесть, вытесняя через щели спертый воздух.        Закормленный игнорирующей заботой Мирон безмерно ценил Карелина. Он умел смеяться — и над собой, и над ним, и над миром. Близкие такого себе не позволяли, боясь Мирона ранить. А он не хрустальный. Он же живой! И даже эта фраза в голове была выкрикнута Славиным голосом. — Так значит, «шкура Техника в солях — это вместо любви»? — спросил Мирон у Славы, когда тот пришёл домой. — Ты уже послушал? — удивлённо уточнил Карелин, внимательнее разглядывая Мирона. — Наверное, в числе первых, — пожал плечами Фёдоров. — С фейка время от времени мониторю твоё творчество. Осмысляю культуру. — Кажется, ты хотел отказаться от социальных сетей, — напомнил Слава, стягивая с себя кроссовки. — Я не мог проигнорировать этот вброс, камон, — отозвался он, следуя в ванную, чтобы помыть руки.        В такие моменты Карелин чувствовал себя мамой-уткой: стоило ему зайти в квартиру, как Мирон — точно послушный утёнок — следовал за ним по пятам. — Я пытаюсь лучше узнать тебя, — попытался оправдаться Фёдоров. Правда же, хотел, а теперь, выходит, сам себя обманывал: если ж с фейка, то это вовсе не он в интернете сидит! — Ты можешь спросить это у меня напрямую, — напомнил Карелин, включая воду. — А ты честно расскажешь? — А какой резон мне пиздеть? — спросил он в ответ, намыливая руки. — Мирон Янович, мне ещё продолжать играть в Вашу няньку. Я не хочу, чтобы Вы мне в утренний кофе плюнули. — Почему ты решил вставить именно про это? Именно вот так? — Рифма, — пожал плечами Гнойный. — «Олимп» — «Любви». — Слабая рифма, — отозвался Мирон, прислоняясь к дверному косяку, пока Слава вытирал руки об своё полотенце. — Мистер следователь, — улыбнулся Карелин. На подростка похож. И волосы, слава Богу, отросли наконец. Теперь удобнее его по голове гладить. И улыбка хулиганистая. — Вы про ассонансы слышали? Или рассказать? — Прости, — протянул Мирон, выпуская его из ванны. А Слава уже ползёт на кухню: после болей Фёдорова из-за доширака Карелин пытался преисполниться ещё и в роли кухарки. — Меня просто задело, если честно. — Меня тоже задело, когда это слили, — невозмутимо сказал Слава, присаживаясь на корточки, чтобы достать кастрюлю. Поставив её на плиту, он замер, обхватившись руками за тумбу, и повернул голову на Мирона. Изучает, как кот. — Игнорируете, пропадаете, не отвечаете, заливая в уши, что я лучший собеседник. Говорите, что бросили и пить, и употреблять. Меня жизни учите. А сами тусить с сомнительными товарищами. — Думаешь, мы там вели беседы о Достоевском или декларировали Гумилева? — Я вообще не хочу знать, что там было, — отрезал Карелин, набирая в кастрюлю воду. — ЖМЖ, МЖМ — это для желтой прессы оставь. Материал отпад. Мирон Фёдоров и… — Это не про Мирона Фёдорова, — даже немного печально вздохнул Мирон, перебив. — Это про Оксимирона. Пол-ляма за ночь, разврат и всё такое. — Косплеишь сплита? — поинтересовался Слава, вновь повернув голову к Мирону, а затем уже вернул кастрюлю, полную воды, на плиту. — Тебе не идёт, завязывай. Типа знаешь «с утра я беседую о Достоевском, а вечером разложу на пару чью-то телку» — вообще говно. — Нет, не так, — поправил Мирон, присаживаясь на стул, наконец перестав стоять в дверях, привычно прислонившись к косяку. — Это намного раньше было, — признался он. — Не знаю, нахуя оно вылетело в свет именно сейчас. Когда ты мне написал, я максимум по квартире ходил, писал что-то, читал, на Женю и Ваню отвлекался. Пару раз вис на студии. На всякое такое меня уже не хватало. — А ещё на тебе не хватает тапочек, — улыбнулся Слава, переводя тему. Он кивнул на босые ноги Мирона. — Надень, а? Заболеешь ещё. — Мам, ну я уже взрослый, — стал дразниться Фёдоров, но Славу таким не проймёшь. — Давай-давай, — подгонял он. — Иначе я тебя до них донесу и привяжу к ногам скотчем.        Но Мирон не шелохнулся, он лишь внимательнее изучал Славу. Хотелось привычно выдать: «А ты могёшь?». Но Фёдоров не стал, он ответил намного лаконичнее. — Шиш, — с улыбкой проговорил Мирон, желая увидеть, что Слава будет делать, если его не слушаться.        Карелин удивлённо посмотрел на него. Вот как, значит. Бунт на корабле! Ну ничего. Он с детьми маминых подруг ещё подростком управлялся. Мирон с его «шиш» — совершенно безобидная тема. Он же не откроет свой визаж-салон, где будет учиться красить глазки на Славе. — Ну, — пожимал плечами Карелин, — ты сам напросился.        Мирон был совершенно лёгким. Похудел-то он очень сильно. Слава почти не сумел его откормить. Так, чуть-чуть, лишь вид перестал быть таким мертвецким. И он, брыкающийся на плече, чувствовался абсолютно правильно. — Пусти, — протестовал он. — Блять, Слав, ну отпусти, я надену, честно, — уже смеялся Мирон, пока Карелин донёс его до коридора.        Но там Слава не остановился. Он отнёс Мирона в его спальню, высаживая «пассажира» своего плеча на кровати. А ещё строго-настрого запретил с неё слезать. Теперь Фёдоров не спорил. А Карелин за это время уже метнулся в коридор, забрал оттуда тапочки и теперь с гордым видом надевал их на свою Золушку. — Скотчем крепить будем, Чиндерелла? — с улыбкой спросил Карелин, поглядывая на Мирона снизу вверх.        В этой ситуации сложнее всего было не приблизить момент, когда шутки про обрез во рту перестанут быть шутками. Конечно, хотелось нести Мирона в спальню при других обстоятельствах, но первые шажки к нужному значению уже были сделаны. — Да не буду я их снимать, честно, — улыбнулся Мирон.        Это ему в Славе нравилось. Женя давила аргументами, почему важно сделать что-то: выпить таблетки, сходить в душ, спать и есть. Ваня чаще всего уговаривал — то в шутку и припеваюче, то серьезно. А Карелин. Карелин не просил и не спрашивал. Он просто взял и унёс надевать тапочки. Он просто взял и приехал. Он просто взял и стал учиться готовить, чтобы Мирон больше не ныл, что болит живот. Хотя последнее, скорее всего, было сделано в целях самосохранения. Фёдоров знал, что он, когда ноет, просто невыносимый человек. «Не льсти себе», — отзывался тогда Слава. «Ты всегда невыносимый человек». Хотя Карелин, кажется, справлялся: из бара вынес тогда 5:0, сейчас спокойно вынес из кухни и смог вынести бесконечные жалобы в адрес создателей доширака. Слава вообще всё мог вынести. Только бы Мирон улыбался. И смеялся вот так, как сейчас. Беззаботно и, наверное, даже счастливо.