Разбивай и Прячь

       Когда что-то нужно «отрезать» от себя, лучше всего помогает лезвие. Во всяком случае так думал Мирон, стоя перед зеркалом в ванной комнате. В эти секунды он был уверен, что если из него выйдет испорченная кровь, то и тот самый жестокий злодей покинет его разум и тело. Он сам не понял, как пришёл именно к такому решению. Но он был уверен, что справиться с злодеем возможно только так. Сколько бы Слава не говорил, что любит в нем всё, сам Мирон-то однозначно понимал, что любви зачастую бывает недостаточно, чтобы смириться со скверными чертами характера.        Подувядшие цветы прячут за красивыми и свежими в ларьках. Когда скрыть становится невозможно, их просто выкидывают из букета. Пожухлые листья в лучших садах просто срезают. Почему он вдруг не сможет просто вынуть из себя этот изъян, если прятать уже бесполезно. Прохладное лезвие медленно касается кожи. — Ты в порядке? — раздался голос Карелина за дверью. — С тобой всё хорошо? — спросил он, явно привычно прислонившись боком к косяку. — Ага, — нервно отозвался Мирон, отрывая лезвие от руки. — Я просто решаю одно крохотульное дельце, — попытался успокоить он. — Ты недооцениваешь свой стояк, — пошутил Слава, явно выдохнув.        Шаги двигались в сторону кухни. Значит, Карелин не подумал, что тут происходит что-то плохое. Мирон тоже спокойно выдохнул. Он сейчас уладит это крохотное недоразумение и вернётся. Бинты есть, всё есть. Что может пойти не так?        Мирон вновь прикасается лезвием к коже. Боль сначала не чувствуется, но потом всё острее и острее бежит по руке, касаясь всех нервных окончаний, оповещая мозг, что Фёдоров сбрендил. Окончательно. На секунду промелькнула мысль: «А не лучше ли было бы поверить Славе?». Но Мирон отрицательно закачал головой, отказывая самому себе. «Карелин просто не до конца осознал, что я такое! Вот поймёт и исчезнет. Поэтому это надо срочно вырезать». — Ты точно в порядке? — Слава, как сердобольная наседка, вновь вернулся в двери, стуча по дереву костяшками. — Ага, — повторил Мирон, наблюдая, как по раковине медленно стекают тёмные капельки. Он точно выведет из себя всё плохое. — У тебя голос нервный, — отозвался Слава. — Выходи давай, будем ужинать. — А что на ужин? — осведомился Фёдоров, пытаясь тянуть время. Ещё чуть-чуть и злодей сбежит, как крыса с тонущего корабля!        Правда, Мирон сам не понял, что его корабль топит только он. Самостоятельно и с небывалым успехом. — Собираешься общаться со мной через дверь? — Слава выдал нервный смешок. — Выходи и обсудим. — А что такого? Я просто…        И наконец в голове Славы щёлкнуло. Возможно, это включилась паранойя, но Карелин был уверен, что за дверью что-то не так. — Открой мне, пожалуйста, — попросил он. — Слава, да тут… — Фёдоров, я вышибу эту дверь, если ты мне не откроешь.        Мирон уже было потянулся за подготовленным бинтом. Но Слава уже угрожающе стукнул по двери, визуализируя свои однозначные намерения. Фёдоров тяжело вздохнул. Изгнать «всё плохое» ожидаемо не вышло. Мирон открыл дверь. И первое, что ему бросилось в глаза, удивлённые, но пустые глаза Карелина. — Ну пиздец, — только и выдавил из себя Слава.        Мирон в ответ лишь виновато пожал плечами.        Потом Фёдоров соображал очень плохо. Слава заставил его выпить таблетки, больше не терпя оправданий, что он им не доверяет. Даже проверил, не спрятал ли Мирон таблетку где-то во рту.        На Мирона быстро накатила странная дрёма. Он очень захотел спать, но ещё больше Фёдоров хотел послушать, о чем Слава говорил с Женей. «Это я во всем виноват», — тянул Карелин. «Надо было госпитализировать, там стены мягкие… и ничего острого».        Потом Слава пытался выпытать у Мирона зачем и почему. Ответы его совсем не устраивали. Фёдоров пытался объяснить про цветы и сады, но Карелин однозначно крутил пальцем у виска. — Я люблю тебя целиком, придурок, — заявил Слава, поднимаясь с постели.        С Женей к единому мнению они не пришли. Та попросила перезвонить, когда Карелин перестанет себя винить и немного отойдёт от произошедшего. Но как можно от этого отойти? Картинка вновь и вновь всплывала перед глазами.        Слава настоял на лечении. Не просто Славотерапия, а что-то более существенное. Из-за того, что Слава заставлял его пить теперь совершенно все таблетки, сил сопротивляться у Мирона не было.        Карелин взял дело в свои руки основательно — нашёл психиатров, психологов, даже возможность съебаться за город. Слава самостоятельно и крайне принудительно ограничил Мирону доступ в социальные сети. Сейчас они лишь будут засорять его мозг, а там и так не чисто, сколько бы Карелин не пробовал убираться.        Мирон впервые чувствовал себя настолько «в лечении». Его заставляли пить все таблетки, таскали по специалистам и в добровольно-принудительной форме уговаривали обсуждать с психологами то, что тревожит. А тревожило многое.        Сначала Мирону было стыдно рассказывать это все. Казалось, что он один такой чокнутый. Тут помогали Славины рассказы о его странных мыслях — Карелин в этом никогда не сознается, но часть он добросовестно выдумал, чтобы Мирон не чувствовал себя «неправильным».        Процессия продолжалась долго. Изначально Слава не видел результатов вообще и очень злился, что всё так. Он думал устроить Мирону отпуск где-то в теплом месте под солнышком, но врачи настоятельно просили не травмировать его резкой сменой обстановки, активностью и перелетами. Слава согласился. К тому же, ему разрешили с Мироном гулять время от времени, когда тот сам захочет. И время от времени Фёдоров специально изображал, что хотел: Карелин тогда улыбался по-особенному.        Гулять приходилось в позднее время, чтобы не узнали лишний раз и не трогали. Мирону со временем становилось лучше, он даже стал сам инициировать разные активности. Слава удивлялся, но поддерживал. Потом давал ему тишину и отдых, чтобы мозг Фёдорова не взорвался от обилия социальных контактов и информации.        Карелин выполнял самую сложную функцию — быть рядом, помогать и ждать, когда это даст плоды. И вот Мирон уже не выглядел таким опустошенным. И сам принимал таблетки. Слава не знал, кто убедительнее присел ему на мозги с необходимостью пить лекарства: психиатр или психолог. На самом деле, Фёдоров сам наконец понял, что без них он так и будет пытаться вывести из себя «грязную кровь».        Слава все также баловал вниманием и никуда не девался. Даже если Мирон целый день хамил. Карелин даже не протестовал, когда Мирон целыми днями просто молчал, разглядывая потолок. Ставил у кровати суп или йогурт. Иногда кормил с ложечки, если Мирон сам слишком долго ничего не ел.        Фёдорову стало спокойнее. Он наконец поделился с психологом о страхах об уходе Славы, о своей темной стороне. Что ему ответили — это уже врачебная тайна. Но Карелин искренне радовался результатам бесед об этом. Мирон больше не считал, что его будут любить только идеальным. И подгорелая корочка перестала быть проблемой в пироге.        Терапия продолжалась. Мирон осознал, что от некоторых вещей он уже не откажется. А ещё он никогда не откажется от Славы — он слишком много всего вложил в этот процесс, чтобы выгонять его из своей жизни. И Фёдоров теперь совершенно без стыда говорил, что очень любит Карелина и его ебанутый юмор. Но иногда очень хотелось кинуть в него тряпкой, чтобы замолчал хоть на секунду.        Слава вообще много всего говорил. И Мирон многое из этого хотел навсегда запомнить. — Ты ведь разный, Мирон, — произнёс Карелин спокойным голосом, падая спиной на кровать, куда с ногами забрался Фёдоров. — Совсем разный. В тебе много всего намешано, и это прекрасно. А главное… — Ммм? — с интересом протянул Мирон. — Главное, что я люблю каждый этот ингредиент.