Разбивай и Прячь

       Мирону почему-то казалось, что поцелуй и Славины объятия способны заменять лекарство. Будем честны, благодаря эффекту «плацебо» так и было. Но только вот неугомонный Карелин следил за приёмом лекарств по составленному врачом расписанием. — Сейчас пропьёшь курс, и станешь повеселее, — бодрым голосом заявлял Слава, носясь вокруг него заботливым мягким котом.        Правда, иногда забота выходила не такой уж и замечательной. Из серии ситуаций, когда кот от обилия любви и заботы к хозяевам, притаскивает им на подушку убитую крысу. Для кота — высшая степень проявления светлых чувств, для человека — уже чересчур. — Заодно и легкомысленнее, что ли, станешь, — вздохнул Карелин, вновь замечая вселенскую тоску в глазах Мирона. Что в них было? Весь жизненный тлен? Скорбь? Печаль? Славе казалось, что всего и понемногу. — Ты ведь знаешь, я такой лишь навеселе, — заметил Фёдоров, опрокидываясь спиной на мягкую кровать. — И с тобой. — Со мной ты такой по Великим праздникам, — отмахнулся Карелин, собираясь отойти от кровати, но лежащий Мирон в одно движение обхватит его пояс своими ногами. Если Слава захотел бы отойти, то вышло бы только, стащи он Мирона с кровати. — Что ты там говорил про «Великие праздники»? — улыбнулся он, даже не думая отпускать Славу. — Я только за наши, православные шарю, — заявил Карелин. — Еврейские не учил. — А пора бы, — улыбнулся Мирон. — Перестать носиться и просто полежать со мной — тоже пора бы. Я соскучился. — Мы встали два часа как! — Два часа, как ты от меня постоянно убегаешь, — подметил Мирон, сверкнув по-хитрому глазами. — Несправедливо. Меня лишают главного компонента моей терапии.        Слава тяжело вздохнул. И так ведь всегда! Стоило хоть что-то начать делать, как Мирон заявлял, что его нагло и беспрецедентно лишили его Славотерапии и он будет жаловаться в высшие инстанции — Замаю. Слава время от времени тоже очень хотел кому-нибудь нажаловаться! Мирон превратился в кенгуренка, который был готов контактировать с внешним миром только из сумки мамы-кенгуру. А у Карелина не было такой крутой сумки, которая вместила бы в себя целого Оксимирона! Славе начинало казаться, что для Оксимирона и Олимпийский-то был мал, по-хорошему.        Слава лёг рядом, укладывая голову Мирону на грудь. Лежать так, важно признать, двоим до безумия нравилось. Даже Карелин переставал ворчать, что ничего не успевает сделать по дому с таким графиком тюленянтяйства (важно, что это название именно от слова «тюлень», которое вывела Женя для обозначения постоянного лежания в обнимку).        Мирон однозначно заявлял, что ничего по дому делать не надо: еда заказывается, уборкой может заняться клининг, а на все «но» есть прекрасный ответ. — Но, — как раз привычно начал Слава, пытаясь возразить про несправедливости. — Говно, — отозвался в ответ Мирон. — Никаких «но». Давай мы просто поживем друг для друга, а?        Слава смущенно улыбнулся лишь уголками губ, когда Мирон ласково коснулся губами переносицы. Ладно. Ради такого он был согласен и полежать.        А Фёдоров, крайне довольный собой, прямо-таки расцвёл, заметив реакцию Карелина. Мирон повернулся на бок, упираясь на локоть, разглядывая чужое лицо. То есть ночами он мог творить всякие разные распутности и не краснеть, а тут по скулам побежал легкий румянец. Ну что за парадокс на ножках! И кто из них оксюморон? — Счастливый-то какой, — подметил Слава, замечая, что расположение духа у Мирона правда улучшилось, даже по сравнению со вчера. — Ты просто лучшее лекарство, — кивнул Фёдоров, возвращая голову на чужую грудь. — Славатерапия работает на сто процентов, это надо запатентовать.        Карелин истерично хохотнул. — Если меня запатентовать, как действенное лекарство от биполярочки, боюсь, что очередь для лечения будет слишком большой, — подметил он. — И известен я буду не как «Гнойный», а как лекарственное средство. — Так я ведь тебя никому не отдам, — заметил Мирон. — Ты только моя работающая Славотерапия. Я ещё не излечился. — Пей ты таблетки — дело бы пошло быстрее, — вздохнул Слава, кивая на упаковки препаратов на тумбочке.        Мирон посмотрел на них, а затем соскользнул с груди Карелина, разглядывая потолок. Но тактильный же — всё равно ладонь Славы забирает в свою. — Я не могу их пить, — уже совершенно не весело признаётся Мирон. — Я будто себя теряю, превращаюсь в овоща. — Но я ведь рядом, — заметил Слава. — Я всегда напомню тебе, кто ты. — А если во время отката опять вылезет тот самый? — Ты все ещё винишь во всем неясную бумажку с фотороботом? — Мне искренне хочется верить, что это был не я, — отозвался Фёдоров. — Не хочу верить, что это я сказал, своим собственным языком!        Комната погрузилась в тишину. Они вдвоём смотрели на потолок, крепко сжимая ладони друг друга. — А я хочу знать, что всё говорил именно ты, — произнёс Карелин. — Даже обидное.        Слава повернул голову, сталкиваясь с непонимающим взглядом Мирона. Их щеки касались прохладного и мягкого постельного белья, а глаза резко лишились живого блеска. — Почему? — непонимающе спросил Фёдоров, не отрывая взгляда от чужих глаз. — Потому что тогда это ты настоящий, целиком ты, — объяснил Слава, поднимая голову к потолку. — Знаешь, не кто-то, а ты. Именно ты. Ведь в этом есть и сила. — Какая? — непонимающе спросил Мирон. — Если это сделал ты, то ты можешь этого больше никогда не повторить, — напомнил Карелин. — Когда-то что-то плохое делает кто-то чужой, ты не осознаешь тяжесть ответственности — все проблемы сваливаются лишь на его голову. Поэтому ты и не осознаешь всю неправильность поступка. Когда грабли бьют по голове тебя, боль всегда будет больше, чем если они ударят по голове кого-то другого.        Мирон задумался. Разве есть какая-то сила в том, чтобы делать плохие поступки? Это же наоборот показывает слабость: отсутсвие силы воли, чтобы заткнуть даже собственный рот. Наличие тьмы, способной собрать в своей голове и выдать что-то настолько ужасное. Наличие тьмы внутри, способной так искренне захотеть ранить другого человека. Дорогого душе человека. — Намного проще вообразить, что это не ты, а твоё до боли безумное и жестокое отражение, — отозвался Мирон. — И просто не пускать его к пульту управления. — А потом что? — спросил Слава, приподнимаясь на локтях. — Что потом, Мирон? Нельзя вечно выключать какую-то часть себя. Что делать, если она вдруг возьмёт под контроль пункт управления? Все функции? — он немного навис над Фёдоровым, чтобы заглянуть в его глаза. — Признай, что вы одно целое, просто осознай это уже. Это такая же часть тебя, как нога или рука. И в ней намного меньше плохого, чем ты придаёшь ей. Просто представь, если мы печём пирог и делим тесто на две части, то когда в духовке подгорает одна из двух — мы теряем целый пирог. Когда мы оставляем тесто целым и запекаем вместе, то подгорает только корочка. И пирог все ещё можно есть. — Но подгорелый пирог можно выбросить целиком, — отозвался Мирон. — Только корочку выбрасывать заебешься — надо обрезать, да и задеть не подгорелую часть будет обидно. — А затем что-то выбрасывать? Небольшой кусочек подгорелого вполне можно съесть, он даже не перекроет сладость остального. — Да кто купится на подгорелый пирог? Кого таким кормить? — Я люблю мамины пироги, даже если они получились подгорелыми, — отозвался Слава. — Если ты можешь полюбить только что-то идеальное, то ты просто не умеешь любить.        Слава поднялся с кровати, выходя из комнаты. У него было впереди ещё много дел — приготовить еду, прибраться. Надо ещё было позвонить Замаю и обкашлять пару вопросов, связанных с треками. Разговор о «темных» чертах Мирона начинал его раздражать: он не знал, как донести, что все совершают ошибки. И иногда другим может стать от них больно. Но человека это не делает плохим — это источник опыта, чтобы большое такое не повторять.        Идеальных, к счастью, не существует. Если бы такие были, то Славу бы без остановки тошнило только от их присутствия в комнате. Потому что нельзя быть безгрешным — от подобного сразу тянет фальшью. А кто будет ценить вылизанную подделку? Даже те идеальные бургеры из рекламы — пластик. Невкусный пластик, который не съешь, а если и попробуешь — помрешь. Когда ешь настоящий сочный бургер, то он разваливается в руках, капая соусом на скатерть, перемазывая лицо и пальцы. И в этом тоже есть особое удовольствие.        Мирон же остался в спальне с совершенно другим ощущением — сколько бы не потребовалась сил, ему нужно изъять из себя жестокий и беспощадный силуэт. Отрезать его от себя, как Питер Пэн нечаянно лишился своей тени. В самых красивых садах выковыривают сорняки и прячут за красивыми бутонами искореженные стебли. Сколько бы люди не говорили, что идеального в мире не существует, никто не соберёт букет из пожелтевших под солнцем и покусанных насекомыми ромашек. Они потратят часы, но найдут тот самый нетронутый цветок, жестоко отрывая от стебля пожухлые листья.