Madre Tierra

Antica dea, madre che crea, Gaia virtu, persa nel blu, Caos e armonia, verde alchemia, Casualita, senza pieta.       © Globus Casita живёт. Педро дышит, распахнув ставни, и смотрит на своё потомство бойницами окон, в одном из которых каждый вечер зажигают заговорённую свечу, — чтобы любой заблудший смог вернуться: свеча пахнет медовым воском, и этот приторный запах въедается в разукрашенные стены, балки, кладку, — так, как впитывается в волосы гарь оставленного дома. Смуглое потомство Педро Эсперанса Мадригала-Эрреры, — по-разному смуглое, даже сравнить можно, если только получится собрать всех сразу в патио: вечно хоть кто-то, да гуляет, — ест и пьёт в его стенах, рыдает и смеётся, ссорится, мирится, грешит так, словно живёт в первый и последний раз. А по ночам — целуется, заперевшись покрепче. Педро любит этих детей, даже если бы они наматывали на копья потроха, — точь-в-точь в пример предкам, чья кровь не успела смешаться с кровью конкистадоров, пришедших на их землю, — но от этой любви так больно, что он хочет завыть.       — Доброе утро, — нарочито свысока окликает Мирабель, вторая из младших внуков, умывается над ведром и хлопает глазами, мутными, как у котёнка. Утреннее дитя, вся в дядю и мать: её мать до сих пор просыпается затемно, чтобы сварить бульон и настойку. Когда-то давно, ещё в первый год, у Альмы в груди не было молока, и Бруно так кричал, что Альма зажимала ему рот и нос, а потом, целуя, просила прощения.       — Доброе утро, — отвечает Исабелла: Мирабель с ней не очень-то ладит, но сёстры никогда не дерутся, — и, закусив кончик ленты, вяжет волосы в тяжёлый, оттягивающий тонкую шею узел. Волосы у Исабеллы — словно мёд. Жаркое нынче лето, сухое, — мешаться будут.       — Полей мне из ведра на шею, Иса.       — А ножки-ручки есть? Сама полей.       — Стерва!       — Дитятко, — снисходительно улыбается Исабелла, набрав полведра, и со всей строгостью делает вид, будто вот-вот сольёт всё обратно. — Подставляйся.

***

Исабелла, величаво-милостивая и бесконечно женственная, ходит босиком, несколько раз за день умывается и не менее щедро, чем свеча, расточает сладкий запах, но от неё пахнет не воском, а мокрой землёй, сиренью и асаи: пожалуй, за эту внучку волноваться стоит меньше всего. Эта — не пропадёт.       «Иса», — так зовут её братья и сёстры, «Белита», — мать, «Исабелла, мать твою растак», — распекает тётка, а Исабелла смеётся, слыша из-за ограды «Исабо», подхваченное из куртуазного романа. Исабелла расцветает в шестнадцать и оказывается слишком хороша для замужества, — она хороша собой даже в те дни, когда киснет и надевает под юбки бельё, которое обычно предпочитает не носить, — и Педро почти чувствует облегчение, когда вслед за первой помолвкой срывается вторая, а за второй — третья. Исабелла слишком хороша, чтобы спустить весь свой расцвет на пелёнки.       — Исабо! Исабелла знает, что она красива, и целует иных ухажёров легко, не без ленцы, — потому что это не она приходит, а к ней. Порой Исабелла, не колеблясь, тайком от бабушки ходит на кухню, — Хульетта ворчит, но в третий раз лишь косится, шепчет над травами, плюёт в кастрюлю, сыплет туда труху сушеной коки и строго-настрого наказывает выпить перед сном и наутро, до завтрака, а Исабелла уходит, переступая босыми ногами через красные плитки: нельзя наступать на них — пятку обожжёшь, все в эту игру когда-то играли. Исабелла покидает кухню, и дом пахнет ягодами асаи, переспевшими на колумбийском солнце.       — Ох, почему я не мужчина. Им-то не переживать за то, понесёт ли женщина, — жалуется однажды Исабелла Долорес, возясь в молодых посадках кукурузы. Там, где она скидывает обувь и шагает, прорастает всё живое, и бабушка, гордясь, нахваливает Исабеллу как первостатейную хозяйку, но по вечерам Исабелла, прижав к кончику носа крестик на шнурке, бурчит, что и знать бы не желала всю эту кукурузу, помидоры и кабачки: грешно ли девушке желать выращивать не овощи, а цветы?       — Потому что такова жизнь, Иса, — эхом вздыхает Долорес.       — Они не беременеют, не о чем им волноваться. И у дяди, вон, детей нет, ни одного. Альма, — статная, гордая, погрузневшая после многих лет деревенской работы, и её бархатные глаза, так похожие на глаза Исабеллы, давно сделались стальными, а волосы поседели, — слышит это и, поджав губы, кутается во вдовью шаль. Альма уже немолода, — особенно по сравнению с портретом в рамочке, где её, ещё и не Альму вовсе, фотографируют впервые в жизни: у девушки на портрете толстые косы в лентах, точно так же поджатые губы и испуганный взгляд. Индейская ведьма, — с почтением говорят про Альму, которая курит трубку и которую окрестили лишь перед свадьбой. Донья Альма, мать, бабушка, хозяйка. Madre tierra.