Madre Tierra

You've been cast out and felt the scorn, And all the lies just mount like broken glass upon the ground.       © Globus У Бруно тёмный ворох кудрей, не пересыпанных перцем седины, — то ещё наказание, потому что Бруно вечно ломает гребень, а потом, призадумавшись, запускает в этот ворох пальцы. У Бруно серьги в ушах, щербина в зубах: два сверху сколоты, — и взгляд старика, и в его венах течёт кровь индейцев, конкистадоров и кале. Бруно носит зелёную руану и два оберега на левом запястье: на браслете повязан шнурок с бусинами из крашеного ожерелья Хульетты, а в шамбалу из шерстяных ниток вплетена прядь Пепы. Бусины истёрлись, шамбала — выцвела, и с недавних пор Бруно вплетает в неё песо, — от сглаза.       — А я твоему дяде расскажу, что ты дерёшься! Девочки не дерутся!       — Сам расскажи, — морщит лоб Луиза, показывая крепкий кулак, но Бруно грызёт семечки у забора и даже не думает её урезонивать, — пенять ли дяде, если он в детстве каждую неделю грызся с Пепой, как кошка с собакой? — Сейчас так стукну, через гору перелетишь. Луизе едва-едва десять, а она уже через все зарубки на двери перемахнула, — вся в прадеда-каменщика, на плечи по козе взваливал.       — Ослиха! Ослиха! — Соседский мальчишка швыряет комом земли в подол её выцветшей юбки, но Луиза, скакнув через телегу, цапает его за штаны, а Бруно перевешивается через забор.       — Ну-ка, кто тут ослиха?       — Я, — помедлив, заявляет Луиза, и мальчишка стихает под сухим взглядом Бруно и даже не пикает, когда тот защемляет в пальцах его ухо.       — Назовёшь её ослихой ещё раз — уши большие вырастут.

***

      «Нечего с ними ссориться, а то Бруно проклянёт, — уверяют соседки, — вон, у Эрнандо молочные козы подохли. Целых пять, всё так, как Бруно и говорил! Кто ж ещё, если не он?» Глупости, конечно, — козы у Эрнандо давно болеют паршой. Эрнандо жалуется на это досадное происшествие, когда вся женская половина Мадригалов возвращается из церкви и щебечет с соседками, и громче всех шумит рыжая Пепа: углядела у сеньоры Агаты новое платье, фабричное, муж подарил, срочно надо за станок сесть и юбку соткать, в десять раз краше, пусть сеньора Агата утрётся! — но Бруно в церковь не ходит, а священник с ним не здоровается.       — Насквозь промокнешь, — шугает Бруно, когда Пепа допытывается, каково будет жить в браке, и в день свадьбы с неба хлещет ливень, Пепа мокнет от макушки до белья и ругает брата на все лады.       — Заткнулся бы ты, — шипит мать в тот день, когда крепко замужняя Хульетта, всхлипнув, садится на пол, а Агустин, подхватив её, торопливо обтирает передником кровь промеж бёдер и кричит Долорес, чтобы та позвала взрослых. Для Бруно нет ни одной тайны: Бруно встряхивает головой и суёт пальцы в рукава, Бруно сыплет из горсти песок радостей, горестей, беременностей и смертей, Бруно всегда знает, уродится ли хлопок и большая ли выручка будет на ярмарке у Хоакина-гончара. Лишь родные знают, чем Бруно даются пророчества, где его просят заглянуть за край: Бруно дугой выгибается в припадке и рвётся выцарапать себе глаза, Пепа суёт ему в рот деревянную ложку, а Феликс вяжет запястья ремнём, — однажды у Бруно хрустит один из зубов, и кровь капает, мешаясь со сплюнутой слюной.       — Об дверь стукнулся, — морщится Бруно, когда кроха Мирабель, ахнув, тычет пальцем в щербину и в очередной раз допытывается «а где-е, дядюшка». Дядя из Бруно не бог весть каков, непутёвый. Бруно курит во дворе, пьянеет после одного стакана: пьёт наливку с мужем сестры, жалуется в плечо, спит на нём же, — и со страдальческим видом подметает рассыпанную соль, но дети его обожают, дрожат, когда бабушка кричит и ругается до хрипоты, и наперебой молятся Марии Гваделупской, чтобы всё сладилось. Мария Гваделупская глуха, — наутро под столом хрустят осколки тарелки, а табурет за углом остаётся пустым.       — Бабушка, бабушка, коня украли, — кричит прибежавшая со двора Луиза.       — Неблагодарный! — Альма, скривив рот, нервно одёргивает шаль: в птичнике рассыпана миска зерна, а ясли полны свёклы. — Ну, и ладно, одним олухом в доме меньше.       — Ясное дело, олух! — поддакивает, шмыгнув, всю ночь прорыдавшая Пепа.       — Ещё какой, — соглашается Джульетта, вытирая передником курносые носы Мирабель и Камило. В год, когда Бруно покидает свою madre tierra, лето приходит с промозглым сезоном дождей.

***

Хозяйка молчит, её дочери и их мужья — тоже, малышей в посёлке пугают, будто за шалости их заберёт колдун в зелёной руане, пахнет воском свеча, — та самая, которую зажигают для заблудших детей, — а Долорес, чьи чуткие уши торчат в обе стороны, ни полсловечка не молвит о том, что спустя полтора года дядюшка начинает навещать их снова, и в его сандалиях хрустит песок. Бруно облазил весь дом ещё мальчишкой, да и худоба при нём осталась прежняя, жилистая, — зачем переступать порог, если можно пролезть по мансарде?       — Тс-с, — прикладывает Бруно палец к губам, когда Долорес жмётся носом к стыку досок и заглядывает за панель, и нос у неё некрасиво морщится, а губы дрожат: Бруно выглядит ещё худее прежнего, и андское солнце обожгло его дочерна.       — Тс-с, — кивает Долорес, шмыгает и суёт ему в ладонь свёрток с надкусанной арепой. А перед сном — молится: пусть однажды дядя Бруно вернётся домой.