Madre Tierra

Zeitlos und befreit, Fern doch nie zu weit, Scheine ich dir hell Tränen trocknen schnell.       © Ost+Front Через пару недель после первого выкидыша Хульетты: позднего, на пятом месяце, первый сын после нескольких дочек, и имя ему уже подобрали, Алехандро Лус, — Пепа обнаруживает в её роскошных рассыпчатых волосах седину.       — У-у, гляди, старуха, скоро и из тебя песок посыплется.       — Хватит напоминать, что я на три часа старше, — хмыкает Хульетта, подставляясь под гребень, а потом ложится головой на бёдра Пепы, уткнувшись носом в расшитую ткань апельсиново-тёплого платья. Ещё с малолетства дети Альмы наловчились приводить друг друга в порядок лучше, чем овчар вычёсывает шерсть: Бруно плетёт косы Пепе, Пепа — Хульетте, а потом сёстры вдвоём возятся с лохмами брата, — когда-то мать стригла его наспех, лишь бы лишнее не лезло, но однажды Бруно заартачился и больше мать с ножницами к себе не подпускал.       — Хочешь, я тебе сына рожу? Мы же сёстры, у нас всех всё поровну.       — Даже первые дети, помнишь?       — Помню, — отвечает Пепа, но с её губ сползает ухмылка. Пепа родила дочь на девятом году замужества, а Хульетта — через полгода, и обе — в один год, и когда родилась Долорес, Бруно отвёл мать за руку в залитое солнцем крыло casita: иди, попроси у дочери прощения за попрёк в её бесплодии. Вовек не забыть того дня, — Пепе двадцать семь, и она рыдает весь вечер, и тогда Бруно плюёт, завязывает волосы, чтобы не мешались, рассыпает на полу фунт соли, расчерчивает её знаками солнца и предсказывает сестре троих детей, — а после, весь как-то по-жалкому мокрый от мигрени с ознобом и рвотой, лежит на её коленях, и Пепа перебирает его кудри.

***

Мадригалы-старшие любят объятия, прикосновения, поцелуи, — сложно сказать, кто из них троих больше жаждет любви, даром что прикладывать её получается криво, кое-как. Хульетта, строгая и тихая, вышла замуж уже беременной, Пепа только для виду морщит нос, когда на танцах муж обнимает её чуть крепче, а Бруно жениться не хочет вовсе, да и плату за пророчества с девушек порой берёт отнюдь не мерой сорго, — во всяком случае, с тех, кто не прочь с ним разок-другой переспать: чем плохо, если всё равно потом не понесёшь? Исабелла появляется на свет раньше, чем Долорес — у давно замужней Пепы, почти по глупости, и мать без упрёка принимает зятя под своё крыло: Агустин — единственный сын сеньора Валенса, беглого пропагандиста-либерала из боготской газеты, и никто не знает, какая у них на самом деле фамилия, — но всё-таки хмурит брови. Уж больно Агустин тощий, в очках и четырьмя годами младше, тоже мне, сопляка нашла.       — Красивая, вся в бабушку пойдёт, — выносит вердикт Бруно, нянчась с племянницей, и Исабелла, подрастая, становится копией хозяйки со старого фото, — с такими же волосами, индейским профилем и нежной шеей горлинки, а Хульетта рожает ещё двух девочек, и красота её тускнеет раньше срока. Четвёртого ребёнка Хульетты ждёт весь дом: как-никак, это должен быть мальчик, Бруно ведь не ошибается, верно? — но сам Бруно хрустит пальцами, и после выкидыша Альма рявкает на него, влепляет пощёчину и называет скотиной, — прямо при вцепившейся в его локоть перепуганной Долорес, — а потом впервые рыдает так же безудержно, как в тот день, когда кровь и мозги Педро напитали сырую землю.       — Это твоя вина, Бруно!       — Моя?! Я Хульетту уберечь хотел! Я говорил, что она больше не сможет, а она всё равно… она… Бруно бьёт в осколки пророческое стекло, а вечером истекает слезами под лестницей в патио, и Альма, тихонько разузнав у Долорес, что сын не возится с младшими и не пропадает у какой-нибудь девицы, обнимает его, гладит и ерошит волосы, так и не сказав «прости». Альма, — Альма, которую никто не смог согнуть, сломать, покорить, — не умеет просить прощения, и обоим от этого только тяжелее.       — Мне холодно, — говорит Бруно.       — Это всё сквозняк, — отвечает Альма и обнимает его ещё крепче. — Пойдём в дом, сердце моё. Застудишься. О сыне Хульетта и её муж не говорят: не беда, утешает Агустин, не суждено — и ладно, Бруно ведь предупреждал, что сына они не дождутся. Хульетта может вылечить любую хворь, но не свою, и на её руках печатью лежит летопись из ожогов и рубцов. А потом у Хульетты снова случается выкидыш, — ранний, на первом месяце, и Хульетта так и не понимает, что это не женские дни, но на рисунке с древом увядает нерасцветший побег, а в волосах Хульетты ещё заметнее ложится тень перечной седины. И ещё один. И третий.