Лисы море подожгли

Алиса падает, белый кролик, обдолбаная реальность — совсем не страна чудес. На стенах картины, написанные маслом, скаты в небе — улыбаются беззубыми ртами, ныряют в пушистые облака, на выходе — давятся синими чернилами. Яркая краска — охра — кисточка и гуашь, солнце лопнуло, расплескалось, волдырики оставило. Щёку жжёт — раскалённые капли, больно. Поля горят, дым едкий, окна разнагишённые, слёзки выжирают гордость, три таблетки, стаканы залпом, крепкая ладонь на затылке, горло натруженное, блевал или проглотил? — Блять! Да проснись ты! Водой холодной на голову, постель мокрая, вскидывает ладонь к щеке — горит алым боком. Почему не дома, почему не у себя? Вокруг десяток объективов камер. Рука пиздец болит. Фаллен тупо палит на Рудбоя — переполошенного, осунувшегося. — Ты минут десять метался, разбудить никак не мог. Проглотил всё-таки. В утренней серости квартира кажется огромной и ледяной. Светло встаёт, натягивает свитер, идёт в коридор, разыскивает взглядом ботинки. Ноги не держат, чтоб обуться, садится на пол, ниже падать всё равно некуда. Это Рудбой ему ботинки снимал? — Ты куда собрался? Я думал, ты к хуям умрёшь здесь! Да стой же... Ломается голосок, сахар рафинад, намоченный в крепком чае. — Куртку. Больше выдавить из себя ничего не получается. Охра тяжело вздыхает. Снимает её со штатива, но не швыряет в морду, нет, осторожно протягивает. — Я не хочу, чтоб ты в таком состоянии сейчас уходил. Конец фразы уже летит в спину. Ваня не помнит, как спускается вниз. Перчатки забывает — на полке в коридоре или в комнате, наплевать. Какой дубарь жуткий, почти бежит до метро, горят стопы, быстрее, еще быстрее, вдруг он следом бежит с камерой и смеётся. Оскал. Маска ебаная. Буква «М» над переходом, вниз по лесенке. Как гусеница в почву. Тепло, дуйка у стеклянных дверок. Эскалатор, люди. А у него во рту привкус горечи и позора. Чужого хуя. Этого не могло быть. Щёчка горячая, какие глазки у него были, просил ведь не уходить. Какой шанс, что он кому-то об этом расскажет? Что Фаллен МС, обкуренный дружок Славки сосал ему хуй, стоя на коленях, напротив витражного окна. Чего не сделаешь ради друга, да? Нет. Это тут не причём. Хватит, хватит. Вагон гремит. Все смотрят с опаской и недоверием, они все тут знают, чем Ванька прошлой ночью занимал свой рот — не джойнтом и чужими сигами, скорее, чужим ртом, и мурашки текли по спине от таких властных и грубых пальцев, мол, вот каждый сантиметр твоей ебаной кожи мой. И твой мозг тоже. А там Гриша один в квартире, ненавидит и презирает, бросил его одного — пушистого котика, на тени угловые, холод на подоконнике, из не заделанных щелей тянет. Побыстрей из метро бы, но с ветки на ветку, птичка замёрзшая, ещё остановки, а Рудбой вчера говорил это странное «Вань...» и ладони на запястьях, тащил до ванной. Голос тихий, извинялся, нет, мужик с сумкой проход загораживает и Светло едва успевает из двери сигануть на нужной остановке. А погода — гавно, небо щас на голову упадет, снег колючий, горло сухое и ссаженное, как же ладонь болит, прости господи. Дыхание загнанной антилопы, копытца в золоте — пыль просто, в подъезд, наверх по лесенке до жара в пятках. Славик не ждет у двери, ну и, слава богу. Тишина за дверью после нескольких оборотов замка. Куртку на вешалку, мимо крючка, на пол шлёпается, в ванну тащится. Дом родной, коврик выцветший, долго чистит зубы, сгорбившись над раковиной. Выворачивает в два захода — кислота и сперма. Суп и пицца. Суши и древесина с палочек. Покормить проснувшегося Гришеньку, корма в мисочку, воды в поилку. Записка нелепа, как кусок льда на песке в пустыне. Жжёт на камфортке, паля пальцы левой руки. Добирается до кровати, ложится. Потолок в трещинах — старый Доктор Кто, память на стенах. Залазит в раковину одеяла, уснуть пытается, впрочем, получается только после раскупоривания закладки под ведром с картошкой. Целовался с этим гандоном так, будто что-то цепляло в нём за мясо самое, трещали одноразовые коробки, и кто всё-таки в комбате победил? Нахер. У Гриши испуганные глазки, когда он мордочкой тыкается — Ваню срубает на кухонном полу — между дверью и коридором. Слишком мощные таблетки, но такое пустое забытьё.

***

Звонок щас перегорит. Ваня просыпается с мыслью, что ничего ему не приснилось — рука так же зашита вкось, он всё ещё трахнулся с Рудбоем по долбежу. С кем не бывает, хуйня случается. Едва может соскоблить себя с пола. Дверь распахивает. Славик. В болотной куртке, счастливый и взвинченный. — Вань, ты чего трубку не берёшь? Я телефон сорвал. Пройти дай. Вваливается внутрь, занимая весь коридор. Два метра нелепости в серой шапке. Чистый вроде, хотя у Вани плохо работает голова. Улыбается, пакетами шебуршит. Чай. Лимон. Конфетки акционные. Булка с маком, колбаса докторская. Балтика нулёвка и молоко в бутылке. — Ты чё не позвонил, как проснулся? — Я не проснулся. Хочется по роже ему звездануть, но потом ведь объяснять придётся. — Уже девять вечера, ты охуел спать столько? — Сколько надо, столько и буду. Вопросы? Славик замирает под уничтожающим взглядом, мрачнеет, морщится. — Я понимаю, у тебя тёлка новая и не до меня сейчас, но ты чё бычишь? — Тёлка? — тупо переспрашивает Светло. — Андрюха сказал, я тебя сильно и не дергал. Слава оборачивается, потрепав за ухом подошедшего Гришу, и тихо говорит: — У меня в ванной шарф твой из серого в красный выкрашенный. На куртке кровь, не моя вроде... Не злись, Вань. У меня планка упала, не помню нихера. Устало на стул падает. Колени длинные. Горбится над столом. Что ему сказать? Что Мирон с компанией подвалил, ржали над его беспомощностью? Что он бутылку расхерачил и порезался нихуёво? Что он Рудбою сосал после бухла, шмали и экстази? Ваня ставит на огонь чайник лишь бы руки занять. Грише наливает молока, чашки выставляет, печенье вроде было в ящике. — Ты в ноль был. Что принял? — Колёса новые. Саня подогнал, их теперь дохера на рынке, сказал попробовать, если грустно будет. — Теперь весело? Надо будет вычитать Смолянинову, в обязанности концертного директора не входит поставка таблеток, если речь не об активированном угле после протухшей шавы. Молчат, пока в кружках не оказывается обжигающе горячий чай. — Что с рукой? — Порезался. — Обо что? — Об твои острые вопросы. Хмыкает и достаёт хлеб, целлофан стаскивает с колбасы до половины и режет толстыми кольцами. Гриша пронзительно мяукает, Ваню тошнить начинает от этого запаха. Бежит в ванную, где его полоскает минут пять. В желудке уже ничего, кроме воздуха, но продолжает сводить спазмами. До слёз на глазах. Умывается, уткнувшись носом в раковину, слюна длинной ниткой тянется изо рта. — Вань, прости, пожалуйста. Слава стоит с ножом, которым колбасу резал, смотрит на него с таким сожалением и грустью, что хоть сейчас в гроб пакуй. — Расскажешь мне, что случилось? Мне в трипе казалось, что у меня две головы. Любой из знающих его, сказал бы, что он на рофле — несет хуйню с видом, что это фонарик во тьме, но Ваня видит не Гнойного с ахуительными панчами, не Соню в розовых очках, не Бутера, не Пепла, а лишь сгорбленного у двери Славика, лучшего друга самых тяжёлых лет. — Чай с ромашкой сделай. Ваня придумывает историю, как до них доебались гопники и порезали его бутылкой, пока Слава в неадеквате валялся под забором. Врать не сложно. Не сложней, чем давать себя трахать в рот. — Ебано, — говорит Слава. — Да. А потом они идут пересматривать все выпуски Дома-2 с драками, и Ване кажется, что всё это позади.

***

Снег падает на ресницы, звездец холодно. Зубы крошатся, бьются друг о друга. Забавно так — слечь с гриппом или вирусняком, температура под сорок, голова не думает. Мокрый весь, кошмары гложут, гиена огненная, пламя с небес на Содом и Гоморру, ладонь его крепкая на запястье, мол, не падай. Ваня подрывается на кровати — темнота вокруг, ночь глухая, одеяло на полу валяется, Гриша умудрился уснуть посреди него, и с того уебанского дня прошла грёбаная неделя. Сняли швы с ладони, а внутри всё так же гниленько и вохко. Пованивает затхлым. У него же фотки остались, он мог новых наделать, пока в отрубе валялся. Что, если шантажировать начнёт, что ребятам говорить, как оправдываться? Да, чего не сделаешь угашенным в ноль — заблюёшь диван, свалишься посреди кухни, джинсы обоссышь, но точно не бухнешься на коленки, как шлюха из дешевого кабака. Ваня помнит прикосновения его горячей ладони к затылку, помнит боль в горле и волнами подступающую тошноту, свои предсмертные всхрипы — подавился соусом для греческого салата? — сейчас по спинке похлопают, всё пройдёт. Спустя упаковку безрецептных антидепрессантов Светло переходит на дешёвые нейролептики, от которых переёбывает ещё хуже. Страшно видеть глаза Евстигнеева в кошмарах — больные и сонные, с полопавшимися капиллярами. Просыпается в поту липком, берёт отпуск на работе, забивает время просмотрами смешных видюшек в ютубе и бухлом. Снег падает на ресницы. Зубы крошатся, стукаясь друг о друга. Идёт наконец-то по улице знакомый парниша с рюкзачком. — Чё, блять, так долго? — Брать будешь? Унюхавшись, Ваня теряет память, забывает детали, рождается заново и ходит по полю колосящейся пшеницы с пушистыми облаками-овцами в небе над ней. Не слышит, как Славка с ребятами тарабанят в дверь, и так и уходят ни с чем. Гриша провожает их утробными завываниями.