Лисы море подожгли

Это какая по счету? Восьмая? Десятая? Миша возится с упаковкой из-под морской капусты с чукой, опрокидывает, конечно, жижа мутная растекается неаккуратной лужицей. Там, значит, масло, натягиваются края. — Упс, — он пытается промокнуть салфеткой, но валит пластиковый стаканчик. — Да бля. Сочок апельсиновый, оранжевый парик клоунский. Андрей сам вытирает стопкой салфеток, говорит ему что-то, из-за шума не разобрать. Это одиннадцатый тост за соседей, что они до сих пор не вызвали ментов, и следом двенадцатый — за отличную погоду. Ваня в такие ебеня, что с трудом соображает, какое сегодня число. Был ли Новый Год, успел ли Гриша расхерачить парочку самых красивых шариков? Он до этого зависал на хате знакомого знакомых — шесть рукопожатий или шесть хуёв — и сегодня четвёртый или пятый день празднований. — За что пьём? — Музло прибавь! — Да выруби нахер. — Я сейчас вырублю кому-то. Федька быковать лезет, но так-то мирный, как престарелый пёс старой леди. Переругиваются с Горностаевым, Костик рукой машет, типа, отъебись. Ваня спать хочет. Шесть рукопожатий и шесть хуёв. Сигареты под рукой, пачка мятая. От шмали уже тошнит, таблетками счесал нёбо, только заснуть не получается. Не хочет помнить. Грёбаное метро, грёбаный лифт, грёбаная квартира, Евстигнеев ебаный. Хочется, чтоб ковер из снега, чтоб ступнями по нему голыми, чтоб колко и холодно, больно, огненно, партизаном, подыхающим под пытками без конца. — Еже включите! — Пиво ещё есть? — Под столом. Кажись, лампочка на кухне перегорела. Пьяный фристик под минус, потом голос автотюнингованый, ой, это, блять, не минус. Включи нормально. Тусить поедем? Букер отпугивает Костика клацаньем зубов над ухом, куда-то все собираются. Светло чувствует, ему тоже валить пора. — Куда? Федя куртку хватает с вешалки. — К себе я. — Ты чё, вечер в разгаре, бро! На сваленную кучу ботинок тупо пялится, надо свои вычленить, в каких был хоть. В чёрных. Да тут все чёрные. Небо тоже чёрное, пиздец страшное, снег густо валит. Сухо и пусто в душе. Ваня звон слышит, внутри сидит так никому и нерассказанная хуёвина. У такси шашечки жёлто-чёрные. — Да не поеду я, кончай, Федос. — Андрюх, ты хату закрыл? Мишка чуть с крыльца не наёбывается, скользко. — Не учи Бога мир создавать. — За семнашку дней... Костя со смеху за живот хватается. — Ключи у меня, вы всё равно синяки все. — Да чё ты, давай, подвезем. Похуй, куда идти-то. До дома всего полчаса пешком, но зимой в час ночи в таком состоянии дойти можно только до морга. В машине на сон разматывает, под башкой Мишино плечо, вздрагивающее от смеха. Он тогда пытался спросить серьёзно, еще неделю назад — с Андрюшей и Витей, нормально всё? — Бухаешь, как заведённый. Схера прорвало-то? — Да, ты это, расскажи, оно проще станет. Светло рассмеялся, в шутку перевел, ах какие вы мнительные, друзья-ребята, уже нельзя пропустить по одной в честь наступающего года. Потом курил на балконе, и глаза резало сухими слезами. Переёбывало так, что внутри жгло. Спать не мог без таблеток и бухла. Бухла и таблеток. Кладка кирпичная, мать твою, такой двор знакомый, быть не может, ну не сюда, вот ведь ебаный Пётр выбрал год для создания Питера. Людей дохуя, ну а мы по блату, столик большой, центральный, Федька свой, всем руки жмёт, гордый собой, главное лицо, пока Славки нет, радуется и тащится. Официантка смазливая, заказывают водку и виски, отдельно лёд. Пиццу фирменную. Фонарики на стенах забавные, залипнуть в них, как Гришаня в лампочки на ёлке. — Санька нет? — Может, подъедет. — Давайте, короче, за нас, пацаны! Звон стаканов, жижа огненная, но идёт легко после всего выпитого. Круглые Джигли, музыка глухая, он — рыба с наушниками на жабрах, поглощающая звуки сквозь фильтрацию вибрирующей воды. Торкает до кончиков пяток, танцевать хочется — шататься из стороны в сторону, как на сельской дискотеке. Готов только через четыре тоста, продирается сквозь Андрюхины коленки. В башке долбится тупое «стопорись, блять», но как это вывезти иначе? Куча тёлок на воображаемом танцполе, кому дело какое, Скрип выдаёт фирменный стилёк, по трезвяку серо и скучно, но так — красочно. В сказке тролли сандалии металлические раскалили добела, силой обули, бляди, потом танцуй, детка, пускайся в пляс дикий, не смей прекращать. Лицо мокрое от пота, рядом Федя и Костя, Мишка — интроверт, за столиком втихую. А кто знает который час? А кто знает, почему Славка прикрывается написанием альбома и игнорит его тогда, когда он нужней всего? Начинает мутить на, хуй знает, какой по счёту, песне, толчок — тот самый, на котором Геночка Рики Ф писал свои флипы. Свет в кабинке мутный, от освежителя воняет фиалками, почему не закупили морскую свежесть? Блюёт, пока колени не подламываются от неудобной позы, на них и бухается, утыкается лбом в руки на ободке. Давай, Ванечка, ещё немного, полегче станет. Провоцирует рвоту, пока желудок не скручивает резью от пустоты. Мерзко жжёт горло. Ладони грязные. Бумага трёхслойная голубая. Мокрый, как будто купался. — Давай, вот так вот. С пола подняться и выйти на свет божий. Накурено как. Фигура долговязая маячит у закрытой входной двери. Светло шатко ковыляет до раковины, раскачивается из стороны в сторону, кораблик газетный к сточной канаве, не может кран открыть. — Руки подставь просто. Это какая по счёту? Третья? Четвёртая? Поднимает взгляд в зеркало и до одури тянет рассмеяться — громко, запрокинув голову, как при носовом кровотечении, царапая кадыком натянутую кожу горла. Охра курит, скрестив руки на груди — так бывает только в хуёво продуманных сценариях и в ещё более хуёво продуманной жизни. — Эксперт? — зло хрипит Светло, утирая со рта слюни. — С букинга попёрли... Поломойкой... Тут вкалываешь? Улыбкой швырнуть в него едкой, чтоб в стекло вмазалась и осколками зацепила. — Ага, — спокойно кивает Евстигнеев. — Мне пиццей холодной платят. Коробки пустые. Красная борозда на татуированной руке от китайской палочки. Запах его ладоней. Аж в глазах мутнеет, пот по вискам течёт — клубная наркота не самая удобная в мире. — Весело тебе, да? Разворачивается с перекошенным ебалом, схема сложная — вперёд несколько шагов, и прописать ему в солнечный комок под рёбрами. Нет, сложно. Шажочек и вообще на ногах не удержится, ещё снова на колени перед ублюдком этим. Назад, умыться бы. Кран дурацкий, бьёт по нему до боли в пальцах. Он не работает. Не включается. — Дай я. Охра за спиной стоит. Кроссы его бесшумные, только дыханием со спины опаляет. Ваню от страха дёргает, будто током, разворачивается, хватает за белый рибоковский свитшот ладонями в блевотине. — Только тронь, блять... Вот лучше бы не запоминал, кто на джинсах ремень расстёгивал, кто первым целоваться сунулся. Евстигнеев нависает, давит своим ростом орангутанга, в голосе уёбищное участие. — И долго ты себя крошишь? — Можешь нахуй идти. Моргает, тупо смотря вперёд, кажется, проебал ответку. Рудбой холодно кивает, цепляет руки за запястья, и у Ваньки не хватает сил даже на попытку вырваться. Тонкие хрупкие кости в пасте капкана, подносит под кран, и вода-предательница начинает литься. — Давай. Отпускает. А струи ледяные, колючие, дорожки веренистые по шее да за воротничок. Футболка мокрая, где толстовка? За столом осталась. Мыло лимонное, пушистая пена, жаль, зубной пасты нет, в пустую рот поласкает. — Может съебёшь? — едва ли внятно выговаривает Ваня. — А где ещё с тобой разговаривать, если ты сбегаешь? Разворачивается. Охра всё ещё сзади стоит, сигарету по ладони катает, Светло хочет съязвить в духе «презик по хую будешь так раскатывать», но вместо этого начинает медленно звереть. — Говорить? — чеканит он максимально разборчиво. — Нам с тобой? — Ну, да. Нам с тобой. — О чём? — О том, что ты чуть не сдох у меня на руках! — Лучше бы сдох. — Всё что было до этого, тебе вроде понравилось! — Конечно, даю себя трахать всем, кто заказывает мне жратву в доставке! — А твой лучший друг за мармеладки даёт? Дешевле будет. Замахивается, но банально не попадает по роже. Расфокус от таблеток. Конечности тяжёлые. Заваливается вперёд. — Потише, эй, ты что принял вообще? От его свитшота пахнет ароматизированным кальяном и сигаретами. — Руки свои убери от меня, сука... — Да ты же на пол, блять, свалишься! — На асфальте лучше... — Зрачки покажи. По рукам его бьёт — хлёсть! — как плёткой. — Совсем охуел, дядь? Ладони болят. И сил нет. Встряхивает, как куклу. Ведёт за собой вяло сопротивляющееся тело. Заорать бы во все лёгкие, но звуки подрастерял. За поворотом комната какая-то серая, музыка едва докатывает до стен. Евстигнеев валит его на диван и закрывает дверь. — Не дёргайся, с тебя уже хватит. — Нет. Ваня щипает себя за руку — больно, значит, не сон. Значит он снова с Охрой один на один — безвольный и слабый. Пьяный и обдолбаный. Быть не может. Откусить ему язык, если сунется целоваться. Сломать пальцы, если захочет провести подушечками по щеке. Царапаться, лягаться, брыкаться, но не лежать доступной тряпкой. — Эй, не рубись, Фаллен, сейча... Ваня сжимает его руку так сильно, что больно самому, коготками под кожу, насмешливо спрашивает: — Что, Охра, нравлюсь я тебе? В точку. Евстигнеев шумно сглатывает, облизывает губы. — Ты бы продолжил, если бы меня не срубило? — Ваня улыбается своему внезапному озарению. — Ты же за этим меня звал? Реально, как шлюху. Мерещится, что вместо Евстигнеева на него из преисподнии таращится уличённый Охра. Он кривится, вырывает руку и выбегает из комнаты. Смеяться больше не хочется, только плакать. Жалеть себя. Оказаться на своей кроватке в объятиях одеяла и рыдать в подушку, свыкаться с ебаной правдой — он отсосал мужику по синьке и это херово. Но ещё херовей — это было настолько ярко, будто солнцу вспороли брюхо, и оно хлюпнуло гелием в глаза. Настолько остро, что — кончик веретена Спящей Красавицы, игла Кощеева. Так и не засыпает — в пьяном полубреду вспоминает строчки из старых треков Еже, гундосит мелодии спизженых битов. Евстигнеев возвращается с его толстовкой и пуховиком. Тянет за две руки и усаживает. Натягивает, укутывает. — Шапка была? — Не. Ключи и телефон. Хлопает по карманам. — Есть. Ведёт куда-то вперёд по коридору — наверно, ход чёрный, порог обледеневший, дверь. Ветер в лицо с колючим снегом, а на нём-то самом нет куртки. Чёрный убер блестит под фонарями. — Адрес помнишь? — А ты как думаешь? Усаживает в машину, таксист спрашивает, не заблюет ли он ему тачку — сговорились они все что ли?! — и Евстигнеев садится рядом на заднее. — Буду следить, поехали уже. У него покрасневшие от холода кисти рук. Волосы взлохмаченные, серёжки в ушах — хипстер ебаный. Надутый какой-то, будто обиженный. Или просто заёбаный. Разве оно ему надо? Блять. — Надо вернуться, — говорит Ваня, дёргая его за рукав. — Я ребятам не сказал... — Они уехали, — отвечает Евстигнеев. — Подумали, что ты давно свалил, и уехали. А. Ладно. В окнах спит город — сказочные пряники, посыпанные пудрой. Ломит виски, обогреватель не особо спасает от холода, засовывает ладони в рукава пуховика. Не могут найти заезд в темени — двор не освещается с этой улицы, с горем пополам перед глазами вырастает знакомый подъезд. Рудбой суёт водиле три штуки и вытаскивает за собой Ваню. Минут пять пытаются открыть входную дверь — ключи путаются в распустившихся нитках кармана, потом по лестнице наверх, лифт несколько дней чинят. У обоих дыхалка ни к чёрту, но у Евстигнеева хуже — дышит тяжело, выпуская пар через рот. От него пахнет каким-то одеколоном. Наконец, нужная дверь — он сам открывает, прислонив Светло к стенке, щёлкает выключателем. Подталкивает в спину. — Только, блять, спать сразу. — Как скажешь, мама. Не заходит следом. Так и стоит на пороге — в одном свитшоте, с испачканным блевотиной рукавом. — Деньги за такси, — вспоминает Ваня. Наличкой нет. — Да похер. — Скинь номер карты. — Торчать не хочешь? Двойственно звучит, но до Светло не сразу доходит. Охра кривит губы в ухмылке. Отступает в подъездный сумрак, разворачивается к лестнице. — Зачем это всё? — тупо спрашивает Ваня. — Я не знаю, — отвечает он. — Коту привет.