Лисы море подожгли

После того случая злость на Славку у Светло рассеивается, как свет. Он сам зовёт его на разговор, тихо извиняется, Слава тоже, говорит, что скучает по их общению, и мир снова начинает казаться не таким уж ебаным местом. С Евстигнеевым всё странно, но по большей части стабильно. Карелин спрашивает: — Чё за дела у вас? — Никаких, — говорит Ваня. Думает про себя: «А ещё мы ебёмся по воскресеньям». В их странных отношениях то грызня, то ебля, иногда в другом порядке с добавлением синяков. Ваня прекращает мучиться самообвинениями, что трахаться с мужиками — это неправильно, потому что он ебется не с мужиками, а только с Охрой, а это — совсем другое. Светло узнает его постепенно, каждую из его граней, каждую субличность. Включает треки без спросу на его аудиосистеме. Готовит яичницу у него на кухне. Мажет Евстигнеева какой-то вонючей мазью, когда ему на сьемках продувает спину. Летает с ним в трипах под весёлую музыку из его колонок. Выступает моделью — оказывается, Охра даже под спидами может отлично фоткать без расфокуса, а еще у них случается что-то вроде «романтического» путешествия в Москву, потому что им одновременно нужно решить рабочие вопросы. Ваня ночью мёрзнет, и уже хочет вставать за одеялом, как чувствует, что его накрывают и целуют в затылок. Светло тогда с ужасом думает — всё, пиздец. Евстигнееву даже удается подружиться с Гришей, что вообще удивительно, хоть и не сразу. Светло как-то уходит в магазин, оставив их, а когда возвращается перед глазами библейская картина: ёлка вот-вот рухнет, почти вывернутая из ведра, обмотанного серебряной мишурой. Фигурка слона — осколки на ковре перед кухней. Гриши вообще не видать, подушка на полу валяется. Рудбой в ванной, вода тонкой струйкой из крана, он водит рукой от запястья до предплечья, шипит под нос. — Блять, мне уже и уйти нельзя? — Ваня приваливается к косяку и складывает на груди руки. — Твой кот запутался в гирлянде, я полез вытаскивать. Кто знал, что у него в предках леопарды? Недовольно шмыгает носом, глаза блестящие. Ощупывает три длинные кровоточащие полоски кончиками пальцев, надавливает, проверяя, насколько болит. Шапка на его башке на бок сбита — Светло замечает. Нелепо так. — Чё палишь? Может, он дикий, и я умру к хуям. У тебя есть комнатные тапочки? Ваня посылает его нахуй, идёт ставить чайник, и пока Евстигнеев, матерясь, протирает руки водярой из холодильника, с его лица не сползает идиотская улыбка. Больше эксцессов между Гришей и Охрой не возникает. Скрывать, что Светло и Евстигнеев общаются всё равно не выходит дольше двух месяцев, это слишком очевидно в селе под названием русский реп, они вместе едут в клуб, где должен выступать Мирон с Охрой, абсолютно забив на то, кто и что подумает. Две дороги перед глазами, по одной сам едет, по другой он, белая полоса с краю, галогеновые фары, свет яркий. Ваня видит картинку — он на переднем сидении, а Евстигнеев за рулём, в следующую минуту его холодные ладони продираются сквозь футболку и обмораживают рёбра. — Да тихо ты, идиот. Смеётся, смотрит, как на дурака, молнии проебал, гнался за чем-то классным. В баре душно, много знакомых охуевающих лиц. Славка не пришёл, Замай и Джигли тоже, только шоты спасают от уныния. Ваня с тоской на лице смотрит выступление Мирона, ему не нравятся его песни, то ли дело старое творчество, но Охра в своей маске охуенно красив. Выступление заканчивается, тусовка продолжается. Рудбой весёлый, заряженный, шумный. Энергия лупит через край, зрачки огромные. Фёдоров смотрит с немым осуждением и гасится бухлом за другим столом, в окружении свиты. — Ну, чё будем двигать? Жду на улице, — говорит Евстигнеев. Уйти надо — просто так, куртку в руку и до свидания, днищенская тусовка. Кто-то за локоть дёргает, назад тянет. Светло оборачивается, смотрит слегка поплывшими глазами. Мирон сам обгашенный, воспаленный, красный. От него несёт колой с водярой и сигаретами. — Отъебись от Ваньки, — говорит он на ухо, потому что музыка орёт. — Ты ж ему нихера хорошего не дашь, он вон долбить стал снова, я чё, дурак? Думаешь, не вижу? Он так крепко впивается пальцами в плечи, что аж больно становится. Куртку вырывает. Ваня шипит: — Лапы свои сдвинь, дядь. — Ты не понял, — выдыхает Мирон Янович в лицо, облизывает сухие обветренные губы. — Бабла хочешь? Сколько тебе надо? Десятка зелени? Двадцатка? Съебёшь в Москву, хоть как человек поживёшь, а не в хибаре своей нищенской. Под футболкой болят синяки и укусы, оставленные Рудбоем. В висках стучит, голова кружится, туман перед глазами, дым напущенный, а этот тут херь какую-то несёт. Светло вспоминает — нет, не Евстигнеева, но Охру — с чёрными зрачками, разукрашенными руками, у которого ботинки грязные и мокрые после дождя. С которого вода вчера стекала потоками, и который засасывал в лифте, оставляя синячки-отпечатки на выступающих рёбрах. — Не интересует. Отталкивает его, но Федоров не сдаётся. — Ты непонятливый, Ваня Фаллен, — тон разговора резко меняется. — Завтра тебя отпиздят в подворотне, послезавтра Гнойного твоего, а ещё через два дня заведут уголовку за хранение наркоты. Ты думаешь, я не смогу? Думаешь, отстану? Он друг мой лучший, я ради него всё, блять, отдам нахуй! — Куртку для начала, — цедит Ваня. К ним Женя подходит. — Мирон, что-то не так? Охрану? А ей Ваня тоже не нравится, как мамашка трясётся над всем табором, сопли подтирает да штанишки новенькие даёт. — Перегрелся Мирон Яныч на сцене, Вы, Женечка, водички ему дайте. А лучше в снегу вываляйте. Светло всё же выхватывает куртку из враз ослабевшей ладони. Он так и оставляет их двоих — растерянных и робких, посреди дыма и музыки. Рудбой ржёт под окнами бара, рядом какой-то чувак, с которым он быстро прощается. Шатаясь, подходит, выдыхает дым Ване в лицо. — Чё долго так? Распрощаться не мог? — Спать хочу. Евстигнеев бросает окурок под ноги, выхватывает ключи с брелоком из кармана джинсов. — Поедешь со мной? — запинаясь, выговаривает он. И Ванька знает — затылком чует, как Мирон Янович с Муродшоевой следят за их сценой, и как же хочется отвесить им знатную оплеуху. — Я за рулём, — глоток холодного воздуха. — Ты такой охуенный. Охра смеётся — громко, искреннее. Запрокидывая голову, затем, складываясь пополам. Ваню кроет от непонятного чувства нежности к нему — нескладному, высокому, такому уязвимому в своём пьяном угаре. Веселят воображаемые лица в окне, сладкое злорадство ворочается в груди Светло. Усаживаются в машину, Ваня включает зажигание, и понимает, что не водил, блять, уже пару лет. А ещё у него нет прав, и хоть он трезвее Евстигнеева, всё равно пьяный. — Не бойся, — говорит ему Ваня. — Я тебе доверяю. Это слово эхом дублируется в голове. — Ну и дурак. Светло трезвеет от страха и паники, но руль держит крепко. Тело помнит, да и коробка автомат, знай только педали нажимать да включать повороты. Уже в квартире Евстигнеева они засыпают на неразобранном диване, отшвырнув подушки на пол, пихаясь локтями и коленками. У Охры громко стучит сердце и он улыбается, когда Ваня несильно толкает его в живот, призывая подвинуться. С утра тосты и кофе. Плитка черного шоколада. Светло ничего ему не говорит, уходит, пока он спит. Охра перезванивает ближе к вечеру, когда Светло возвращается к себе и доходит до крайней точки напряжения, всё никак понять не может — нужно ему всё это или нет. — Мне Мирон вчера угрожал, — выпаливает он в трубку после тупых приветствий. — Что? — Сказал, чуваки какие-то отпиздят сначала меня, потом друзей моих, а потом дело состряпают за наркотики. Гриша взволновано ведёт ушками, оглядывается на Ваню — он слишком сильно начинает водить пальцами по меху, пытаясь унять нервозность. — Ещё что-то говорил? — как бы равнодушно спрашивает Охра. — Купить хотел за двадцатку, думает, я плохо на тебя влияю... Я бы насчёт двадцати пяти, кстати, задумался. Вязкий комок застревает в горле. Гриша вырывается и спрыгивает на пол, мяукая. — Я понял. Клацанье и щелчок. Всё. Светло успевает накатать две песни, постирать вещи, убрать со стола и поменять скатерть, когда раздаётся стук в дверь, хотя звонок же есть. — Привет. Евстигнеев. Расколотое лицо, будто треснувшее, сеточкой разошедшееся. — На часы смотрел? В полутьме коридора он чёрный и бесконечно высокий. Струной натянутый. Расстёгивает куртку, она стекает по его предплечьям под ноги, как чёрная лужа. Снимает ботинки, стягивая носками пятки. У него сбиты костяшки на правой ладони, причём порядочно — с засохшей коркой крови и маленькими трещинами. Он отслеживает траекторию взгляда. — Счесал об ебало лучшего друга, — объясняет. — Ты бы ещё позже припёрся, мне завтра работать. — И чё ты меня не продал ему, а? Сердце будто вниз живота проваливается. — В смысле? — В смысле бабки бы взял и всё. — Ты охуел что ли? — Нет, я, блять, логичен. Подходит вплотную, наваливается. Ваня чувствует подкатывающий страх вперемешку с острым возбуждением. Слабость в коленях. Такое тело ублюдское, не выдерживает даже крохотного напора. Дыхание сбивается. — Отъебись, Евстигнеев. Я тебе чё, дырка из раза в раз? Его потряхивает неслабо, но зрачки узкие. Ледяные руки проникают под футболку, лезут к животу. Холодно, как же, блять, охуенно и холодно. Наклоняется к лицу, знакомый запах — жвачка и сигареты. Где-то в комнате недовольно мяукает Гриша. Пальцы хватают за подбородок, притягивают. — Поцелуй меня, — требует Охра. Светло дёргает головой. — Сними пидора на трассе и ему приказывай, что делать, мудила. — Я уже снял когда-то на камеру. Всё закончилось тем, что этот пидор отсосал мне. — Какая же ты сука. Рудбой сам впивается грубым поцелуем в губы. Ваня хочет увернуться, но он вцепляется мёртвой хваткой. Кусает почти до крови — чуть больно и блядски ярко. Цветные пятна перед глазами. Стягивает футболку, только потом доходит. Из недр вырывается тихое: — Хватит. По голой спине мурашки. Евстигнеев отводит его от стены, а потом с силой вдавливает обратно — колючий холод листа обоев впивается под лопатки. Светло брыкается сильнее, за что получает тычок в живот. — Нравится сопротивляться? — А тебе силком брать? — Да, — просто говорит Охра. — Мне нравится ставить на тебе чёрные синяки, а тебе нравится, как стрёмно они смотрятся на твоём теле. Не хватает воздуха. Звякает пряжка ремня на джинсах. Разворачивает к себе спиной, оставляет линию хаотичных поцелуев от первого позвонка — вниз по покатой. Светло ещё бьётся, вырывается, но всё без толку — он проигрывает ещё раньше. Болезненные укусы, приглушённые вскрики, мелкая дрожь и слабость в коленях. — Расслабься. Удар по бедру слабоват на его тяжёлую руку. — Ненавижу, — стонет Светло в сгиб локтя, кривясь. — Врёшь, — плотоядно лыбится Охра. — Ты не продал меня. Я знаю, что ты врёшь. Во время ебли в памяти Вани почему-то вспыхивают больные глаза упрашивающего Мирона, обессиленное: «Он опять долбит». Прямо так — в тёмном коридоре, в едва спущенных джинсах, с валяющейся под ногами курткой. Больно. Грязно. Проходит минут пять или семь, а когда Евстигнеев проводит тыльной стороной разбитой, о лицо Фёдорова, ладони по холодному животу Светло, у него в башке взрывается ебучая атомная бомба. Оба кончают еще через пару минут, тяжело дышат. Светло оборачивается. И коротко бьёт Евстигнеева под дых. — Никогда так, блять, больше не делай. Это не секс, а насилие. Рудбой приваливается к стене, держась за живот. Лицо у него виноватое, взгляд испуганный. Он только сейчас понимает, что явно перегибает — слишком много охры. — Извини, — говорит тихо. — Я сильно больно сделал? — Идём, руку надо обработать. Светло наливает из бутылки перекись над раковиной, удерживая его ссаженную ладонь. Евстигнеев с ужасом смотрит на красные отметины на его ключицах. — Прости, я контроль совсем потерял... Вань, ты злишься? — Да, я злюсь. В следующий раз, когда я скажу нет, а у тебя планка рухнет, ты меня просто нагнёшь и без смазки выебешь? Такого, блять, не будет. Тебе пора прекращать долбить через ноздри. Если такое, как сегодня, случится ещё хоть раз, ты меня больше не увидишь. — Понял, прости. Я пойду, ладно? Охра вылетает из кухни, за ним тихо закрывается дверь. Они не видятся пару дней, злость перегорает в Ване, просыпается совсем другое чувство, уебищное такое, мерзкое — он начинает скучать. Пишет ему в телеге, наплевав на гордость: «ты живой там, дядь?» Евстигнеев отвечает только через несколько часов. «заболел» «чем заболел?» «гриппом, наверно, кашляю» «ты дома?» «да» «приехать?» «если ты меня не возненавидел и не боишься, что заражу» Такси доезжает за полчаса, в квартире душно, лампа включена, глаза у него закрыты. Ваня спрашивает: — Свет выключить? Тишина в ответ. Дыхание поверхностное, не дышит глубоко, иначе ведь по новой разъебёт кашель. Волосы мокрые, волны по лицу, красивая мразь, вот бы зафоткать, играть в шантажиста со звонками-анонимками, письмами в личку, пустыми доёбами. Достаёт телефон, но не может на кнопку клацнуть — он распластанный на кровати, пылающий жаром, с каплями пота на щеках и шее, настолько слабый, что одеяло может его раздавить. Сколько раз было говорено не ходить без шарфа и шапки, не долбить где попало. К одиннадцати у него температура сорок, такой труп — смотреть страшно. Скорая отвечает со второй попытки, приезжает за двадцать четыре минуты, вопросы стандартные. — Сбить не получилось? Что давали? Ваня ведёт рукой на стол, заваленный таблами, и не теми, что они с Евстигнеевым обычно юзали в этой квартире. — Сделаем укол. Тот дневник из тура Мироновского — он со шприцом в маске, угроза во плоти, сейчас — просто тело. Вроде как, не спит, в сознанке мутной. Что, укол? Ладно. А если ещё и почку вырежем? Вырезай. Первый не помог, замерили через пятнадцать минут, но от второго попустило на два градуса. Заёбаный фельдшер выписал рецепт на лекарства, направление к доктору и талон на просвет лёгких. — Может быть пневмония. — Он просто дохуя курит. — Отнеситесь серьёзно к этому. Два часа ночи. Ваня дымит после ухода скорой, распахнув на кухне форточку, пока Евстигнеев давится колючим кашлем. Он не просыпается, Светло так и не засыпает. К четырём уже срубает конкретно, ложится рядом — с другой стороны кровати, на кой хуй он сдался, просто больше некуда. Температура немного спадает — лоб солёный и липкий. Охра вздрагивает, заходясь в очередном приступе. — Не дыши так глубоко, дядь. В семь Светло уходит, оставив предписания врача и таблетки на прикроватной тумбочке. Глаза краснючие, а до работы еще на метро час пилить. Евстигнеев спит вроде, умаявшись в горячечном бреде, надо просто оставить его, смотри — замок повернуть и всё. мои услуги сиделки стоят так дохуя, что вам придётся продать букинг, чтоб заплатить Пишет, а потом сминает и выбрасывает в ведро. К чему всё это? Выходит, захлопывая дверь. Натягивает шарф до глаз, поправляет шапку. Поебать, и так сделал слишком много того, чего делать не стоило. Ехать к нему не стоило. Отвечать не стоило. Хватит. Пора кончать. Охра не звонит в тот день, а на следующий Витя, после похода в семнашку, рассказывает, как Мирон и Женя ломали дверь в квартиру Евстигнеева, который не отвечал на их звонки. — На носилках выносили, воспаление лёгких, вроде, двухстороннее. Светло опрокидывает стопку залпом и давится, заходясь сухим лающим кашлем на замаевской кухне. Слава хлопает его по спине, Андрей суёт минералку. — Нормально, Вань? — Воды вот. — Не в то горло просто. — Откашляйся.