Лисы море подожгли

Номер карты он так и не скидывает, зато начинает слать в директ какие-то арты и мемы, вот это, блять, подкаты двадцать первого века, охуеть можно. Ваня изредка отвечает, потому что ему пиздец скучно, а сраться с Евстигнеевым в личке оказывается еще тем весельем: он ведется на подъёбы, скидывает всратые смайлы и желает спокойной ночи, когда начинает клонить в сон. О случившемся они не говорят, просто не вспоминают, и Ваня спрашивает сам себя, чистя зубы и рассматривая отражение в зеркале — какого хуя? Но отражение ему не отвечает. Ваня со злостью сплевывает, а в сгустках пасты кровь, воспалённые десна, нужна кора дуба или какая-то другая лекарственная ересь. Засыпает с трудом, жарко. Мучат хуёвые сны, в которых Евстигнеев целует его так глубоко и грязно, что Светло, как выброшенная из загаженной Невы рыба, задыхается, бьётся в путах одеяла и просыпается рывком. Очередное утро — розовый рассвет маячит за грязным окном, и Светло тащится умываться. Прилетает сообщение от Карелина. «ты меня избегаешь, что ли?» Какой, блять, догадливый. Он не отвечает, мастерски игнорит, вообще между ним и Славой происходит что-то странное, но как-бы закономерное — они перестают общаться, Ваня злится на него, вспоминая, что это как-бы из-за него всё случилось. Но это не он опускал его голову к паху Охры, не он заставлял ему сосать. Но обвинить во всём Славку гораздо легче. «СВЕТЛО, ТЫ СОВСЕМ ОХУЕЛ? ПОГОВОРИ СО МНОЙ» Да, конечно, сейчас поговорю, как раз после своего психотерапевта. Ваня игнорит и это сообщение, ему не впервые, а сегодня день рождения Миши, всё равно ведь увидятся. Рабочий день тянется нестерпимо долго, Светло опаздывает из-за пробки, приходит к семи часам, поздравляет именинника в коридоре. Счастья там, здоровья, стояка и баблища. Миша улыбается, принимает подарок, зовёт в комнату. Там человек пятнадцать, Славик стоит у окна с косяком, оборачивается, смотрит как-то тревожно. — Привет, — говорит. — Привет, дядя. Начинается шумное застолье с тостами, а Ваня как будто чужой на этом празднике жизни. Он думает о том, что если они узнают, какой он — настоящий, такой весь гадкий, мерзкий, ужасный, его поднимут на смех и выбросят за дверь. Потому что хотеть мужика — ненормально. Просто пиздец как ненормально, и сколько бы водки Ваня не выпил за столом, действительность не менялась. От косяка горчит во рту, свет причудливо падает с ажурной лампы, хочется нажраться в хлам, чтоб ничего не помнить и не чувствовать. Специально не ест ничего. Проходит пара часов, Ваня смеётся над шутками Андрея, причудливо танцует, а потом Слава тянет его за рукав. — Пошли, перетрём. — Пошли. Светло готов — почти лыка не вяжет, страх куда-то девается, остается злость, Карелин смотрит сверху вниз, спрашивает, хлопая ресницами: — Что случилось, Вань, я тебя чем-то обидел? Он вспоминается не таким серьезным, а потёкшим, тусклым, нарисованным акварелью возле бара на Малой Бронной, когда краткое «м-м-м» пытался сложить в «Мирон», но не мог, таким бухим был, а блядский Мирон Яныч и вся их кодла смеялись над ним. Слава не был виноват, но Ваня всё равно злился, и не мог ничего сказать толкового. — Ты не обижал. — Тогда что случилось? — Ничего. — Хватит врать. — Мне нечего тебе сказать, Карелин. — Вот как ты заговорил?! — бесится Слава. — Так, может, у тебя и друзья новые появились, получше, классом повыше, а? Мне говорили тебя из семнашки, угашенным, Охра выволакивал под белы рученьки, так вы теперь общаетесь что ли? Может, еще и лысый еврей там, блять, в друзья твои закадычные набивается?! У Светло совсем планка падает после такого, грани стираются. — Конечно, я его как увижу в следующий раз, так и скажу, вы, Мирон Яныч, позвоните Славику, а то у него на вас стоит, он тогда на Малой Бронной так обдолбался, потому что не мог смириться, что вы его, принцесску, ни в хуй не ставите… — Заткнись… — …а он втюхался в вас, так что подайте ему хоть немного внимания и признания, потому что… Удар получается хорошим, прямо в нос, Славик хорошо помнит хабаровские привычки. Ваня падает на колени, хватается за лицо. Больно, но через пару секунд вскакивает и налетает в ответ, сбивает с ног, кричит что-то про то, что это Карелин виноват, что всё так случилось. — Хватит! — кричит Андрей. — Фаллен, отцепись от него… Их растаскивают по разным углам, оба тяжело дышат. — Тварь ты, — говорит Слава. — Я рассказал тебе, а ты издеваешься. — Ну, так уеби мне, раз я такой хуёвый. Ваня понимает — он не прав, но хочется до конца разъебаться, чтоб не осталось ни одной целой части. Он видел, как Слава смотрит на Федорова — с ебаной любовью в глазах, которую тот принимал за ненависть, и впору было вмазать ему по роже, а после — лечь на железнодорожные пути дожидаться состава. Холодно, как возле того бара, и почти так же погано от самого себя. Славка только тогда будет жалеть — перебирая пальцами сукно, выстеленное в Ванькином гробу. Рыдать над выкопанной могилой. Скулить. Выть. — Вань, ты зачем так? — в голосе Андрея сквозит непонимание. Все остальные молчат, Светло тоже молчит, вот только с вызовом в потемневших от злости глазах. Славка белый, как мел, всегда таким становится, когда нервничает. — Да пусть катится куда угодно. Подступает на шаг ближе. — У Ванечки теперь новые друзья. Ещё на шаг. — Негоже ему с нами, плебеями, якшаться. — Слав, — зовёт Миша, — нам всем надо успокоиться. Пожалуйста. Светло достает из внутреннего кармана сигарету, чиркает зажигалкой. Затягивается до рези в горле, аж слёзы наворачиваются, выдыхает дым Карелину в лицо. — Это из-за тебя всё, — говорит горько. Входная дверь громко хлопает. Отрезает тёплую парадную. Впереди заснеженное крыльцо. Тонкую куртку прошибает ветром, на ботинках грязь налипает комьями — идёшь по грунтовке глиняной, и с каждым шагом всё тяжелее. Так с каждой секундой новой — песчинка в часиках с треснувшим стеклом — падает к остальным, а пальцами не удержать, всё мимо. Ваня пытается думать, но — куча чёрных пятен, выборочные куски кино, пленку подрезали в самом скучном. Занудно так, перематывай, дядь, нахуя нам эту поебень зырить? Правда. Ваня бежит куда-то вперёд по снегу, вытирая кулаком горячие слезы. Ему плохо, так ебано, что жизнь мотает. Долго блюёт в какой-то подворотне, перед глазами плывёт, в кармане почти нет денег, но заказывает тачку, дождь заливает, одежда мокрая, небо светится розово-фиолетовым, тупые бабские блёстки. От холода зубы стучат, ладонь снова начинает ныть, в дрожь бросает. Зато знакомый дом рядом, машина тормозит. Какой-то дохулиард высокий этаж. И когда Евстигнеев открывает дверь, то степень охуевания на его лице просто запредельная. Ване жаль, что нет камеры — снять бы его и ржать, пока животик не надорвешь. Была бы возможность — снять бы его, как шлюху, хотя бы на ночь, и дать себе кишки выпустить. — Позвонить не судьба, а если бы я тут не один был? Да, вот бы тут морда жидовская щас нарисовалась. Он бы даже не удивился, было бы смешно, о жизни бы попиздели. Уйти хочется. Мерзко и муторно, свет блёклый из дверного проёма, руки дрожат, трясет всего, а у этого гандона за ухом сигарета, хаос на голове, свитшот мятый. Ваня уже делает шаг назад, чтоб сбежать, инстинкт самосохранения, но крепкая рука втягивает внутрь. Евстигнеев глазами шарит, осматривает. — Чего дождь не переждал? — У тебя забыл спросить. Тащит на кухню. Усаживает за стол. Крутит его лицо в ладонях, осматривая. Палит растеряно, мол, что с тобой, пидорасом, делать? Хоть бы спросил, что случилось, но это так тупо. Зачем он вообще к нему приходит? Зачем? — Я жрать хочу, — безэмоционально выдаёт Светло. У Евстигнеева губы кривятся. — Макароны будешь? Короткий кивок в ответ. Он ставит кастрюлю на камфортку. Свет холодный и жёсткий, как в операционной, страшно смотреть лицом в потолок, стулья высокие, помпезная красота, которую никто руками не трогал, какое там замусоленное и прожжённое в двух местах полотенце, советская скатерть и картошка в ведре под умывальником. Нихера нет у него — только вода из под крана, это же кухня-студия, здесь со столов только кокс нюхать, это не их со Славкой бобринная хатка, где припрятаны консервы и закатка. Славка. Славка, блять. Целлофан шуршит. Рудбой весь нервный, опасно-натянутый, жгут-резинка, готовый из ладони вырваться и хлестнуть. Он стоит и варит макароны. Варит их долбоёбу Ване. Ване, который с развороченным ебальником, укуренный и бухой. — Нахуя? Евстигнеев поворачивается, когда Светло стоит уже за спиной, у него на лице то ли боль, то ли жалость. Он не шевелится, когда Ваня приподнимается на цыпочки, чтоб поцеловать его. Губы контрастно тёплые, он только так, на пробу. Сердце должно херачить по ребрам, но Ваня слышит только звук булькающих макаронин. Евстигнеев хрипло выдыхает в губы, касается холодных рук, отводит. Спрашивает, почему-то напугано: — Ты уверен? У Вани ноги подкашиваются от такой близости, знакомого, с прошлых встреч, запаха. Тянет как магнитом, кроет с головой, как от сильной наркоты. — Тебе что, не нравится? — тихо спрашивает Светло. — Мне пиздец как нравится, — говорит Охра. Это безоговорочная капитуляция. Опускаясь перед ним на колени и расстегивая ширинку, хочется плакать, особенно, когда начинает давиться, а на затылок ложится его горячая ладонь и притягивает глубже. Всё нормально. Нормально. Ну, правда, Вань. Ебаться с монстром оказывается приятней, чем про это думать. Охра именно такой, каким должен быть — страстный, жадный, резкий. Каждое его прикосновение — новая точка от пальца, которая может перейти в синяк, поцелуй — в засос. Он кусает, царапает, обнимает, сжимая в тисках, срывает мокрую одежду. — Можно прям здесь? — рычит Охра в ухо. — Смотря, что ты хочешь сделать. — Я хочу тебя выебать. — Или я тебя. — Не сегодня. С поцелуев мажет, Охра тянет его в комнату, валит на кровать, наваливается сверху, на них двоих уже нет одежды, и весь Евстигнеев, как произведение эпохи ренессанса, татухи-картинки, сарказм — правая, сценарий — левая. Не заставляй старую школу играть жёстко. Фотографии полароиды, плачущая бабища, наручники, ножницы. Он в каком-то интервью своём говорил про татухи — хочешь бей, хочешь не бей. — Ударь меня, — просит Ваня. Охра плотоядно ухмыляется. От лёгкой пощёчины дёргается голова. — Бьёшь, как баба, — хрипит Светло. — Ты своё лицо видел? Потом уже на все становится абсолютно похер, Охра дрочит ему с увлечением и восторгом, сцеловывая каждый протяжный стон, каждое хриплое «сука», срывающееся с губ. А потом резко переворачивает на живот и притягивает к себе, не шутит, когда говорит, что хочет по серьёзке выебать, не ограничившись простыми ласками, пальцы со смазкой проникают внутрь, и Ваня бьётся, прижатый его ногами к кровати, думает — хорошо, что бухой, на трезвую просто со стыда бы умер. Как бы Евстигнеев не старался, всё равно это больно — из глаз искры, Светло шипит, брыкается, Охра замирает, давая привыкнуть, вылизывает загривок, будто дикий зверь, тяжело дышит над ухом, а потом уже не может сдерживаться и начинает жёстко вбивать в матрас податливое тело. Запах смазки, пота, одеколона и сигарет забивается в ноздри, здравый рассудок куда-то съёбывает, оставляя одни животные инстинкты. Приятно и больно одновременно, уши закладывает от такой ебли, надолго никого не хватает, оргазм накатывает на Ваню одной сплошной волной, забирая последние силы, а спустя пару минут Евстигнеев обессиленно падает рядом. — Пойдёшь в душ? — Ага. Вода немного отрезвляет, на теле тёмные следы от пальцев и поцелуев. Одежда, которую даёт Охра, велика, висит мешком, зато тёплая и пахнет им. Светло идёт на кухню, Евстигнеев курит у плиты. — Где мои макароны? — Превратились в комок, пока мы трахались. Я новые варю. Ваня наблюдает за ним из-под полуприкрытых ресниц, всё вокруг кажется нереальным, каким-то бредовым. Будто он сейчас проснётся у себя, и всего этого никогда не было. Больно щипает себя за руку, но ничего не происходит, только Охра спрашивает удивлённо: — Ты чего? — Ничего. Макароны оказываются переваренными, но с сыром и кетчупом пойдёт. — Ну, как? — спрашивает Евстигнеев. — Ебёшься ты лучше, чем готовишь. — Значит, сам готовь, — беззлобно отвечает Ваня. — Расскажешь, кто тебе лицо так разукрасил? — Не расскажу. — Ладно. Останешься? Светло ставит грязную тарелку в раковину, оборачивается и говорит: — У тебя кокс есть? Евстигнеев кивает, уходит в комнату, Светло идет следом. Он приносит пакетик, рассыпает сахарную пудру на стеклянный столик, и это как раз то, что надо в завершение. Охра едва не облизывается, улыбается. Взгляд тёмный. Картой ведёт ровно, порошок делит, у Вани есть опыт — слишком мало для передоза, слишком много для адеквата. — Ты первый? Дорожка белая, полоса взлётная. Что бы Слава сказал на это? А он уже всё сказал. Купюра в ноздре режет краями. Светло быстро вдыхает, голову забрасывает. Наверно, если выстрелить себе в горло, пуля прошибёт похоже. Чистота ультра, сильное онемение, чувство, будто кто-то краски разливает, они мазками флуоресцируют по комнате. Едва способен повернуть шею вбок — Охра такой же размазанный, с блуждающей улыбкой. Пиздец красивый. — Я рад, что ты пришёл. Светло устало роняет голову ему на плечо, тыкается в мерчёвый свитшот, тот пахнет сигаретами, и абсолютно незачем держать дистанцию — он его только что выебал.