"Варя"

Если бы она не полезла к ним в этот день, то нихуя бы не случилось. К ним вообще никто обычно не совался, кроме учителей. Боялись? Ну, частично: некоторые боялись, некоторые не хотели связываться, некоторые вообще жирафы, которые в чужую проблему не полезут, а только посмотрят свысока и продолжат жевать листву. Хотел ли Вадик облить бабу из классу Бобика? Да, блин, нахер она сдалась-то вообще. Ну задел случайно, бывает. Только он не той касты чел, чтобы перед опущенкой извиняться – перебьётся. Это даже не травля какая-то, всё случилось без драматизма и извинений, которых это создание ста пяти килограммов отроду не заслуживало. Бабы хихикнули, да и те не все: ну, ок, терь эта рыдать полдня будет. «Да всем насрать» – мем, который Паша любил особенно сильно. Ну, видимо, не всем. И не насрать. Тощая очкастая блядина неполовозрелого возраста подвалила еле заметно, и Паша потом ночами не спал и гадал: а как?.. В смысле, это столовая, блин, все у всех на глазах. Она по стелсу, что ли, миссию проходила? Как Сева-то, этот чёткий индикатор сущего и ссущего, пропустил? Ну и захуярила в них тарелкой с рисом. Ни в кого не попала – но, видать, не целилась. Просто расхуярила стол: рис, липкий, гадкий, как обоссанный снег, раскинулся везде, покрыл собой скатерть, чужие тарелки… Котлетки, блин, опрокинула – а заебись котлетки-то, норм. И чай ещё вылила, мразь. Нет, ну такие дела, конечно, на самотёк не пускают. Вскочили все: Вадик – быстрее всех, Паша – почти одновременно, с зазором в милисекунду, Сева – смотря по сторонам, паля учителей, а Бобик походя чуть пузом стол не опрокинул. Чай ещё на Пашу чуть-чуть пролился из-за него, мудозвон, блять. — Ну чё, нравится? Всё заняло секунды. Паша бы тоже подключился, но уступил право мести Вадику; неостановимое движение руки роковым молотом опустилось на бледную щёку тёлки. Конечно, в школе такие разборки не устраивают… Но последний, кто прилюдно оскорбил Вадика, жрал говно из унитаза, а потом ушёл из школы. Да и то – он в него едой-то не швырялся. Не, коллективно нельзя. Но по еблу он ей отвесил смачно. Блядина повернулась обратно и… а нихуя. Ничё не изменилось. Ладонь отпечаталась – ну, блин, ещё бы, бабец ещё же бледная как смерть, на неё пукнешь – и то след останется. Но взгляд – борзый, твёрдый, как у металлургов с мозаик на станциях метро. На неё быстрокара вообще будто бы никак не повлияла. Паша тем временем оценил её быстро. Чёт её не видел раньше; новенькая, чтоль? У них школа маленькая, но всё ж не настолько, чтобы каждую блядь в ебало запоминать. Да и неинтересно это, если девка только не очень жгучая. Вся серая: волосы – мышиные, платье – серое, в клетку (ай-яй-яй, а форму кто, Пушкин носить будет?), колготки – серые, глаза – серые, оправа очков – тоже, блин, серая… Не, идеально, чтобы по стелсу ею играть. Такую захочешь – не увидишь. Ну и пользовалась бы этим себе спокойно, нахера выёбываться? — Вадим!!! Ты что себе позволяешь?! Наверное, не стоит при всех ебошить бабу. Ну а что делать, с другой стороны? — Наталь Вячесланна, она сама!!! — Мы сидели, блин, ели! — Наталья Вячеславовна, — а красивый у Вадика голос, самый ебабельный из них всех. — Я никуда не пойду. Пускай извинится. — Варя!!! — Историчка, впрочем, тоже видела происходящее. Может, она и не встала на сторону пацанов (а зря), но вопросы у неё были – и слава Богу! — Он сознательно испачкал Юлю Полякову, — твёрдым, отрепетированным голосом отчеканила бабца («сознательно», блять, ты на заседании Госдумы, что ли, сидишь, блядина?). — Нет, — Вадик улыбался. Издевательски или непонимающе? А смотря кто смотрит, тот так и трактует. — Нет? — Нет. — Вокруг неё полметра пустоты. Обязательно было толкать? — Так, — Ветчина расследования не любила; хотя она и историчка (а вообще – бывшая училка у младшеклашек), разбираться в причинах и следствии не её конёк. — Оба к директору! — Наталь Вячесланна!!! Но кого эта жируха слушать будет: обхватила руками-щупальцами четырёхглазую и Вадика и потащила за собой. Сева и Паша за неё зацепились, но эта великанша их стряхнула просто, а между ними стеной другой историк вырос, Ася-Вася. Ну и давай орать: «сели быстро! ничего там нет интересного! бла-бла!» Да блять, «ничего там нет интересного», там другана сейчас пиздить будут! За что?! Раздосадованный Сева с отчаяния пнул стул, на котором жируха сидела, и она ещё сильнее себя обдристала; теперь подливой от гуляша. Паша Севу не любил, но сейчас был горд им и чувствовал практически своим товарищем. Так и надо с этими дырявыми. Чё, блядина, добилась? — Не, ну во дворе пиздить хуёво будет. — Так я и не про школьный. Я у Черёмушкинского который. — А-а-а. Там да, хорошо б. — Ты ж эту суку знаешь? Откуда эта блядь свалилась? — Бобик, душа моя, я к младшеклашкам не лезу. — Так Паша ж младше… — Ну вот пусть Паша и спрашивает. — Сев, не хуей! Вообще, если уж совсем честно, кроме Вадика Паша вообще мало кого из этих ящеров мог переносить. Очень ситуативно – Бобика; тупой, но верный, как пёс. Порой бесит, но от него хоть хуйни не дождёшься. Сева, блин, мутный: чё он с ними делал, вообще неясно – порой как начнёт шпрехать… «Шопенгауэр, блять, Сартр, душа моя», а сам Беломорканал точит. Какой, нахуй, Сартр, какой Шопенгауэр, ты десятый кончить не можешь! Вадик грит, что с Севой весело – ну, хуй знает, Паша с ним особо не веселился. Акула прямоходящая, вон зубьями как сверкает, всеми пятьюдесятью пятью. Но с ними можно было зависать, а вот с однокашниками Паши – нельзя. Во-первых, чалить с мелкими непочётно; а тут парни что надо – пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. Во-вторых, они в целом норм, если бесить не будут – а Вадик, например, не бесит никогда. Он вообще ровный из них всех, и только ради б него Паша всю эту хуету бы и терпел. Его внимание – что-то типа благосклонности для самых-самых; никто из них не был богат (окей, Сева, ещё один повод не любить этого мудака), никто – особенно дружен, но они просто были что надо. Других таких не было. И просто так залупаться какой-то бляди… Непорядок, ёпта. Сева бы умилился таким формулировкам Паши и начал трещать, мол, «заинька ты наш, утютю», и только от этой воображаемой сцены у Паши испортилось настроение. Ну, блин, объективно, кому не хочется быть норм? Ему, что ли? А Паша просто об этом вслух говорит, не стесняясь никого. Честным надо быть, честным. Они втроём стояли в тенистой части их сада… ну, как, сада, садом не назовёшь – просто яблоньки посажены вокруг школки, шоб красиво было. Некоторые толстые; вон за одной такой и стоят. Прямо впереди – окно директората: нихуя не видно, жалюзи. Отправили Севу шпионить: вон он под окном и растянулся. Он-то, конечно, не эта блядина в очках, заметнее будет, но, по крайней мере, гибкий и тощий; а ещё – быстро бегал, если заметят. Оп, побежал. Но… жалюзи даже не дёрнулись же. Чё застремался-то? — Ну? — Ща. — Сева и пяти метров не пробежал, так что не запыхался. Но чуть занесло на повороте, и задел Бобика. Ну и похуй, Бобик переживёт. «Ща» действительно наступило щас. И… блять, это было странно. Жалюзи открываются. Внутри – плоская жёлтая картинка кабинета с горящим даже, блин, в час дня светом. Белым таким, из ламп… трубками которые висят. Перед окном – девка, та самая. Открывает створку. И – ёбается со всей двухметровой высоты на асфальт. За ней – Вадик. Ну, тот поэлегантнее: она как куль упала, он – пантерой спрыгнул. И – кинулись оба в сторону яблочек. Эт хорошо. Эт щас они её… вчетвером, ух… Но нет. Вадик за шкирку вытащил мелкую за пределы школы. Зелёно-жёлтая калитка захлопнулась за ними, даже не лязгнув на прощание. Чё?.. — Ну, двинули! Паша вообще-то обычно был быстрый, но щас просто подохуел. Поэтому среагировал раньше Сева, и со скорости своих километровых ног бросился к выходу. Потом Паша очнулся, дёрнул ничё не понимающего Бобика, и вдвоём выползли, замыкая, ткскзать, процессию. Выход (он же и вход) из школы вёл сразу на дорогу. За ней – гаражи, но между ними и забором – ну метра три с половиной. Не больше. Машина проедет, и то одна, в одну сторону. Какие там пешеходные переходы; пусть гадёныши с детства приучаются к строгой жизни и кидаются прямо под колёса. Да, блин, не под те!.. Но сейчас никаких машин не было. Ну, час дня, понятно, на работе все. У гаражей как раз и стояли Вадик и эта очкастая. Переводили дыхание. Вадик смеялся, эта… улыбалась? Блять, что? Ну да. Не очень широко, аккуратно, словно охуевая от самой себя, но тем не менее. — Больше такой хуйни не твори, поняла? — наконец заговорил Вадик. — Так и ты такой хуйни не твори больше, — ответила. Ебать, борзая. Зубы-то ей щас поправить надо. — Ты чё… — Паш, замолчи. — Паша осёкся: голос Вадика звучал устало и слегка раздражённо. — Ничего не обещаю. — Я тебе в следующий раз окно открывать не буду. — Так без тебя бы и не попал! Они стояли, пиздели, как, блять, знакомые старые, а Паша просто нихуя не понимал: чё, как, чё происходит? Что они… С хера ли трепятся? Он был готов прям щас популярно объяснить этой тёлке, кто они такие и как с ними надо разговаривать, но Паша щас его просто остановил… и ничего. И всё. И что теперь делать, неясно. — Лан, попрошу девчонок портфель мне скинуть. — Иди-иди. — Вадик наконец закурил и выпустил дым прямо мелкой в ебало. — В знании сила. Паша снова попытался податься вперёд, но – хуй там плавал, девица просто проскользнула между ними, нырнула в калитку – ну и всё, там она. Блин. А ведь Паша тоже рюкзак в классе оставил… Но важно щас не это. — Что это, блять, было? — наконец выдавил Паша из себя. Вадик отбросил руку в сторону, выдохнул дым и усмехнулся. — А на что это похоже? Всё, у нас выходной. Домой пора. Именно в этот момент Паша понял, что что-то тут не так, и что школьный год окончательно пойдёт по пизде. Понял, но не смог для себя вовремя сформулировать, и потому просто промолчал.