"Варя"

Sorry, not sorry 'bout what I said I'm just trying to have some fun Don't worry, don’t worry Don’t lose your head © На столе Севы аккуратно лежат стопка учебников, ноутбук, тетради, канцелярские принадлежности, мерные весы, энциклопедия по бабочкам и мини-станция, из которой прямо сейчас чётко чеканили биты 55×55. Тот, кто бы остался хотя бы на десять минут, послушать ту музыку, которую слушает Сева, наверное бы решил, что у него либо нет вкуса вообще, как такового, либо у него пограничное расстройство личности; ну потому что чередовать пупы с музыкой Брамса, а гаражный рэп каких-нибудь начинающих придурков — с Jefferson Airplane и Gorillaz — не признак здорового музыкального вкуса. И, в зависимости от того, кем оказывается говорящий, Сева либо согласен с этим мнением и корчит дурачка, либо с естественной для него широченной улыбкой игнорирует чужие претензии. Он и сам всё прекрасно понимает. В современном обществе знать про себя всё — самое смертоносное оружие и самое полезное знание из существующих. Это стало основой для его личности, которая погрязла в сотне слоёв иронии — но только он мог этими слоями манипулировать; Сева контролировал самоиронию настолько, что другим оставалось путаться, на самом ли деле он льстивый лицемерный идиот или же просто притворяется. Ну не скажешь ли, что и то, и то? А ведь это было бы чистой правдой. Он и с Вадиком сошёлся во многом благодаря тому, что Вадик, в отличие от всех прочих школьных хулиганов, которых Сева знал лично, сам был очень… ироничным. Он определённо придурялся, когда строил из себя взрослого и крутого бандита — ну камон, какой придурок будет обращаться к своим друзьям «сучки»? А вот Вадик мог — и совершенно не терял ни в маскулинности, ни в опасности. Это, конечно, страшно не нравилось Паше, но Паша — слишком серьёзный мальчик для этой жизни. Человек с совершенно потерянным чувством юмора. Хорошо хоть у него нет амбиций — а иначе ему совсем было бы плохо в условиях школьной иерархии. Бедолага. Ну да что о нём. События прошедшего дня заставили Севу быть более внимательным, чем обычно. Кажется, что ничего не происходило: ребята немножко пыхнули, покуролесили на заброшенной стройке в парке, потом Вадик принял экстраординарное для этого дня, но совершенно обыкновенное для его характера решение — покататься до Воробьёвых, а обратно пешим. Ни Пашу, ни тем более Бобика эта идея не удивила, а только лишь порадовала — и Сева как будто бы тоже: покататься — святое дело. Только сделал про себя заметочку, что настроение Вадика продолжает колбасить с самой школы — а, значит, сегодняшний инцидент чем-то его цепанул. Свистнули Оку — не лучший выбор, конечно, но остальные брать было просто небезопасно: местные жители узнали про угонщиков и просто так свои машины не оставляли. Было сомнение, что это чудо российского автопрома две тысячи четвёртого года выпуска вообще заведётся, но — день полон чудес, завелась. С ней даже удалось немножко нарушить общественное движение и хорошенько разогнаться. В салоне ничего интересного, кроме куртки, не лежало, поэтому парни оставили её на территории МГУ и, убедившись, что оказались в слепой зоне, подожгли. «Привет студентам», — сказал Вадик, все рассмеялись, а Сева окончательно сделал вывод, что с Вадиком сегодня было что-то не так. Любимым местом парней был и оставался метромост над рекой; с одной стороны — знакомые и привычные бетонные конструкции, которые по настроению можно было расписать и не нарваться на гнев ментов, с другой — еда в шаговой доступности, с третьей — совсем рядом парк, заначки которого Сева знал с точностью до миллиметра. Пару раз, чисто из интереса, они спускались вниз, непосредственно к реке — перелезали до средней балки и спускались вниз, на бетонные кубы, которые омывала ленивая Москва-река. Первый раз было весело, второй — уже не так: вершина была взята, а у Севы и Бобика — не самые лучшие результаты по физкультуре. Плюс их тогда погнали — спасибо хоть ментов не вызвали. Вадик решил забраться туда в третий раз. Глядя на то, как главный заводила всей их небольшой шайки (Севе очень нравилось слово шайка, что-то в нём было мультяшно-придурочное), рискуя сломать себе весь организм, ползёт по стальным перекрытиям к заветной цели, Сева сделал себе несколько очень важных заметок. Первое. Если их заметут, бежать не глядя. Да, конечно, Вадик не будет доволен, что его бросили посреди Москва-реки, но лучше сердитый Вадик потом, чем серьёзные проблемы сейчас. Второе… — А вс-с-сё-таки забавная девчонка, правда? Сева не начал бы этого разговора, не окажись они одни. У Паши по понятным причинам была аллергия на разговоры про девчонок, а Бобик… Было бы интересно узнать его мнение на этот счёт: жаль только они ничего об этом не скажет. Эх. Вадик посмотрел на Севу поверх тёмных очков. Вадик — единственный из компании, кто мог позволить себе выглядеть модным: у Паши не было на это денег, у Севы — желания, и только Бобик таинственно отмалчивался и на этот счёт тоже. Загадочная личность с хорошим собачьим прозвищем. Но, видимо, Сева попал своим уточнением в десять из десяти, поскольку Вадик усмехнулся и сказал: — Да, забавная. Это было больше, чем Вадик говорил о девках вообще. Больше, чем о своих бывших. Больше, чем о конкурентке за школьное влияние среди девчонок Киселихе. Больше, чем о Стеше Ивановой (ох, бедный Паша). Серую мышь из столовки можно поздравить: она обрела себе закадычного врага. Или ужасающего друга. В случае с Вадиком никогда не угадаешь. — Надо будет у Насти спросить, откуда она такая, — продолжал Сева. Нет, это не подобострастие, а дружеское предложение! Хотя какая разница: так даже смешнее, если тебя на самом деле считают злобным прихвостнем. Можно отрастить нелепые усы, гаденько смеяться, потирая руки, и привязывать девиц к железнодорожным рельсам. Не худшая судьба из возможных. — Ну спроси, кто ж тебе мешает. Зубы Вадика угрожали каким-то образом намного больше, чем его взгляд. Возможно, это из-за острых концов его улыбки, больше похожей на перевёрнутый ножками вверх полумесяц: края губ уходили в геометрически точные углы, а это противоречит биологии и здравому смыслу. Кто знает, на что способен парень, одной улыбкой нарушающий физические законы. — Только не налягай уж слишком сильно. — Ленивое потягивание. — Хорошая девочка, за подружку вступилась. Молодец. Незнакомую девицу Сева приметил ещё в первый школьный день, но как-то не зафиксировал появления нового члена их слаженного и дружного школьного коллектива. В каком она классе, седьмом? Восьмом? Да бросьте, это в кино школьные хулиганы добивает новеньких; обычно в них нет ничего… интересного. Потом, со временем, когда ребятки раскрывались, кто-то из них становился жертвой вымогательств, но чаще всего они существовали с компанией Вадика в параллельных вселенных. Нет в новичках ничего уникального, чего нельзя было бы найти у других. Ну, видимо, за этим единственным исключением. *** На следующий день Сева позавтракал, поцеловал дорогую маму (у королевы сегодня дурное настроение, она тяжко вздыхает и смотрит на сына глазами недоенной коровы, а перед выходом взяла с сына слово, что тот не будет гулять до ночи — новостей, что ли, насмотрелась?) и, вопреки обыкновению, не стал ни к кому заходить, а пошёл в школу сам, один одинёшенька. Расчёт оказался верен: та девица, которую он ждал, действительно появилась довольно рано. Её подвез до школы приземистый рыжий «Ниссан»; она спустила крошечные ножки в замшевых ботильонах на землю и, без всякой девичьей грации, вышла наружу. Выглядела она, откровенно говоря, неплохо: не красавица, да, но мало кто из школьниц позволял себе носить ассиметричное твидовое пальто по фигуре. Из-под него спичками торчали ноги в тёплых колготках — ну ещё бы, с таким чахоточным телосложением она постоянно должна мёрзнуть и простужаться. На голове для полной французскости не хватало берета; но нет, только обросшее каре светло-русых волос цвета бескрайних русских полей. Сева бы предположил, что эта Лолита так же, как и он, иронично восприняла выражение «серая мышь» и пытается ему соответствовать с карикатурной яркостью, но что-то ему подсказывала, что эта тяночка относится к себе более серьёзно, чем заслуживает. Жаль, конечно, жаль. К ней тут же подбежала Ёбнутая из восьмого «Б» — а вот это уже интересно. У Ёбнутой не то чтобы не было друзей: насколько Сева мог судить, девчонки в принципе относились к ней благосклонно, но она всегда ходила одна. Такого, чтобы четырнадцатилетняя девчонка с короткими синими дредами посреди непричёсанной головы подбегала к кому-то и обхватывала своими километровыми худыми руками, он припомнить не мог. Не то чтобы он смотрел, впрочём — Ёбнутая не тот человек, за которым интересно смотреть, даже из энтомологического любопытства. Такие обитают лишь в своём биоме, лишь по необходимости оказываясь в местах скопления нормальных людей, очень из-за этого страдая и уползая в куда более комфортные дебри интернета, где могут позволить себе куда больше смелости, чем в реальной жизни. Ну конечно, такое… существо должно течь от девицы, не боящейся постоять за себя перед представителями гегемонной маскулинности. Впрочем, не только она; пройдя за ними в школу и моментально раздевшись в раздевалке, Сева заметил, что стайка вокруг девицы растёт — и пополняется она далеко не за счёт странных отбитых девчонок. Хотя есть и такие — кто бы мог подумать, что Поля вообще хоть с кем-то общается? Ну, хорошо, не общается, но держится рядом. Однако — несколько милых отличниц, стильная долговязая Сорока, преисполненная дурашливой жизнерадостности Даша? Эти девчонки, как правило, вообще не пересекаются друг с другом; жертву какому богу принесла эта сопля, чтобы обрести себе такую роскошную свиту? Надо разобраться. Если хочешь понять, что происходит в седьмых, восьмых и девятых классах, следовало обращаться к Насте Слаутинской — ещё одной девочке, которая относится к себе слишком уж серьёзно и не представляет, насколько карикатурной сплетницей она является. Туповатая, от этого непопулярная, но вбирающая в себя новости как губка, Настя ещё промышляла такими сомнительными занятиями, как слежка в соцсетях, чтение чужой личной переписки, и избегала ударов по кумполу исключительно потому, что объекты её интереса вряд ли могут стукнуть хоть кого-нибудь, не ударившись кулаками самим. Иногда у неё можно было узнать что-то полезное и о более сильных и популярных обитателей школы, но это куда реже могло понадобиться; в их случае Настя вела себя куда осторожнее и не рисковала шариться по сумкам. Это грустное и печальное создание казалось ещё более грустным и печальным, поскольку было искренне уверено в своём счастье и вообще не осознавало, насколько же жалкой должна быть жизнь человека, который только и делает целыми днями, что пасётся на чужих страницах в поисках Интересного, в поисках Сенсации. Но даже самые ничтожные на свете люди могут оказаться в центре чужого внимания. После урока Сева выловил Слаутинскую в раздевалке; она сделала вид, что вовсе не смотрела в телефон чьей-то куртки (хозяин, конечно, сам дегенерат, что оставляет такие ценные вещи в общей доступности, так что его, в общем-то, и не жалко) и уставилась на Севу маленькими кругляшками карих переливчатых глаз. А у Севы уже была стратегия. Свой, можно сказать, план. — Привет, Насть, — сказал он максимально дружелюбным голосом: десятикласснику достаточно обратиться по имени к восьмикласснице, чтобы у той сорвало башню от счастья и осознания собственной важности. — Как дела? Конечно, у Насти самые лучшие дела из возможных. Заказала чулки на алике, молодец какая. И устаёт на химии, бедняжечка. Настя — не тот человек, который при чужом внимании будет замыкаться и отбрехиваться неловким «нормально»: ей всегда есть о чём рассказать. Даже если на самом деле и нет. — С-с-слушай, не хочешь на крышу? Я прикрою. Сработало чуть хуже, чем планировалось, но результат в итоге был достигнут. Слаутинская хотя и была той ещё беспринципной шваброй, не рисковала создавать конфликты с учителями: ей был жизненно необходим хороший аттестат, даже если формальных знаний она не получала — и получить не могла. Это был тот типаж девчулек, которые будут атаковать преподавателя со слезами и мольбами поставить пять, а не четыре, просто для собственной самооценки. Но, с другой стороны, десятиклассник есть десятиклассник. Это определённо стоит того, чтобы разочек не поддаться школьному расписанию. *** Сева умел быть внимательным и обходительным кавалером. На крышу школы можно было попасть только имея копию ключа от люка — а у Севы была эта копия. Раньше он гордился своей коллекцией, но упс — учителя поняли, что дети повадились появляться в учительской в неуставное время и перебили замки. Жаль, но, по крайней мере, они так ни разу и не спалились, что ходят на крышу — а крыша была важной дислокацией в школьной общественной жизни. На ней можно было курить, проводить важные интимные переговоры, а ещё водить подружек — для поднятия собственного статуса. Конечно, если бы кто увидел Севу сейчас бы со Слаутинской, тот бы оборжался от ужасного севинового вкуса, но Севе, в общем-то, было на это наплевать. Напротив, он бы улыбнулся ещё шире и с большим удовольствием вплёл в собственную мифологию мотив дурного вкуса в девочках. Не для секса же он её сюда привёл, упаси боже. А захватиться есть от чего: вид с высоты пятого этажа при трёхметровых потолках, может, воображение не поражал, но дух захватывал. Площадка позади школы — как полотно полей при взлёте с аэропорта какой-нибудь европейской страны; разве что людей можно рассмотреть. Они такие маленькие и крошечные! Пятиклашки бегут километр, пыхтя и наваливаясь друг на друга, какие-то спортсмены пришли на площадку и тягают тренажёры, а за далёким забором плотной стеной стоят яблони, за которыми вырастают почтенно выглядящие осенью сталинские восьмиэтажки. Ещё и солнце падает на них, придавая жёлтому кирпичу эффект сепии — красота, одним словом. Естественно, Насте понравилось — хотя она, конечно, и начала жаловаться на то, что ей страшно. Ничего, страх всегда можно перебить куртуазной романтикой: Сева не переусердствовал с галантностью — это не того типа девушка, что оценит такие знаки внимания, но в её глазах он уже выше среднего школьника родной сраной ГОУ СОШ. От Пети Иванова, конечно, очаровательных комплиментов с ненавязчивыми касаниями не дождёшься. — Слушай, — рука вдоль красноватого плеча кровь с молоком девицы, — а что это за с-с-сопля была на обеде? Ты ведь, наверное, её знаешь? Конечно, Настя её знала — и не получала ни единого удовольствия, говоря о ней. Она даже немножко изменилась в лице; ей всё ещё нравилось внимание старшеклассника, но упоминание о тощей девчонке в очках моментально испортило ей настроение. — Она такая сволочь! — первое, что выпалила Настя Слаутинская. Сволочь. Сволочь, а не блядь, сука, шмара и прочие производные. Господи, какая же Настя милая! И весьма и весьма разгневанная. Итак, заговорила Настя, подставляя рыжие волосы осеннему ветру, её — то есть соплю — зовут Степанова Варя. Она новенькая — ну конечно, очевидно же, что она новенькая. Она пришла в «А» класс тихо и незаметно: у учителей их школы не было принято заставлять новых учеников говорить о себе: их просто представляли классу и давали садиться в какие-нибудь места. Тем не менее к концу дня Варя была уже на короткой ноге с Ёбнутой (неудивительно, Ёбнутая пытается обработать каждую новенькую, чтобы завербовать её в подруги), Полей и некоторыми из девочек-отличниц. А ещё, по какой-то странной и неназванной причине, с нею была весьма дружелюбна Ведьма, одноклассница Севы. А ещё — и вот это самое странное и больше всего выбесившее Настю — Киселиха изменила своему ботанику и теперь берёт плату контрольными у этой девицы, Вари. И Киселиха зовёт её по имени! — Представляешь, — чирикала Настя, млея от внимательно глядящего на неё парня, — месяца не прошло, а все такие фу-фу-фу, ну-ну-ну. Королева, блин. Ну, королевой Варю считать всё-таки нельзя, её популярность не носит всеобъемлющий характер, а вот то, что она ударила Настю, когда узнала, что та пыталась разблокировать её телефон (который был заблокирован на палец — ты смотри-ка, какие мы непростые!) и прочитала ей выговор перед всей толпой - это действительно необычно. Настя позвала парней на помощь, а те стояли и ржали — и это ещё хуже, потому что прежде Настя могла рассчитывать хотя бы на мужскую защиту. Даже более того: пришёл учитель — и тот ничего не сказал новенькой, хотя должен был! Ася-Вася, наоборот, жёстко ответил Насте, что рано или поздно это должно было «при её поведении» случиться. Вот вам, блин, и учитель, называется! Так что у Насти были поводы невзлюбить Варю. К тому же социальных сетей у неё не было (или она настолько хорошо пряталась, что даже подробное изучение списков друзей каждого ученика 8 «А» не принесло никаких результатов), вещи носила в барсетке, немного портившей образ души-клуши — ну кто носит барсетку с коротеньким платьицем с отложным воротником? Ведь всё равно Настя её телефон не взломает! Утопить, разве что, может… как думаешь, стоит? — Не стоит, милая, — ласково ответил Сева, задумавшись о чём-то своём. — Всё равно же не справишься. И ушёл, оставив рыжую мелкоглазую Настю Слаутинскую наедине с её шоком и откровением; в ближайшей перспективе — с осознанием, что ей придётся спускаться со страшной крыши в люк совершенно самостоятельно. Без всякой дружеской поддержки со стороны. *** Уходить с приятного осеннего денька в унылые коридоры, освещённые металлическим светом люминисцентных ламп, то ещё удовольствие, но Севе надо было спуститься вниз и подумать, запрятавшись куда-нибудь в укромное место. М-м-м, мужской туалет четвёртого этажа? Нет, лучше закуток между тремя кабинетами, выгодно находящийся в стороне от них всех. Не то чтобы высоченный тощий Сева оставался незаметным в углу, не защищённым даже перегородкой, но, если вдруг учителю понадобится выйти, его взгляд скользнёт вдоль холла, а не обратится куда-то вбок, в сторону лестницы. Здесь было всё исчеркано, исписано, и даже многослойное покрытие тоскливой жёлтой краски не спасало стену от матов, знаков анархии, цифр «666» и цитат из Моргенштерна. Откровенно говоря, информация, которую Настя Слаутинская передала Севе, ничего не объясняла, а наоборот, создавала ещё больше тумана. Само собой, отважная девчонка, ещё и несимпатичная внешне, вызвала расположение девчонок: она недостаточно красива, чтобы быть им конкуренткой, но при этом может постоять за себя и других — кому это не нравится? У неё наверняка нет никаких проблем с коммуникацией, поэтому она в равной степени находит общий язык и с депрессивной замкнутой Полей с исчирканными ножом руками, и с Киселихой, чьё эго может занять территорию старшей и младшей школы и ещё стадиона в придачу. Она не глупая, эта девочка: разумнее всего предположить, что она хорошо понимает, что делает, и вся её благородная помощь другим — не более, чем фасад, за которым прячется банальный расчёт и понимание человеческой психологии. Недаром же она помогла Вадику сбежать из кабинета директора, а не ринулась из него сама, оставив злобного обидчика толстых девочек на потребу школьной администрации. Это объяснение, с одной стороны, звучало разумно и коррелировало с севиным представлением о человечестве, с другой — вызывало у того же Севы одновременно гаденькое презрение и невероятное уважение. Он даже не думал, что можно выбрать такую тактику существования в школьных джунглях, а ведь это неожиданно очень здравый план, показывающий Варю очень умным человеком. А умные люди опасны, подозрительны — и действительно впечатляющи. Дверь дёрнулась, Сева прижался к стене и не поверил своим глазам. Как там говорится, вспомнишь говно?.. Да, вот и оно; Варя, уткнувшись в телефон, решительно проследовала до конца коридора, свернув затем в школьный туалет. Хм. Она явно искала номер для звонка: в таком положении и с таким лицом люди не делают ничего иного. Может быть?.. Дождавшись, когда девчонка с бесцветными мышиными волосами и одетая в этот раз по требованиям школы, в чёрное платье с белой рубашкой, нырнула в женский туалет, Сева выждал секунд семь и осторожно двинулся за ней. Он, конечно, не великий мастер маскировки, но умел ходить бесшумно, когда этого требовало дело. Да и какая разница? Мало ли, куда могут направляться шаги в другом от тебя помещении; в конце концов, тебе не до того — тебя вон, важные дела по телефону ждут. Маловероятно, конечно, что он что-то услышит. Но… Но. Услышать ему действительно ничего не удалось — и не потому, что великолепная акустика школьного туалета, позволяющая понять, что конкретно происходит в каждой отдельной кабинке, вдруг решила бы скрыть от любопытного школьника тайны загадочной незнакомки. Нет, всё было проще: когда Сева приложился ухом к двери, она резко ударилась в его сторону и повалила на пол, скрученного в три кольца и с гигантской шишкой на виске. Варя Степанова сделала шаг и застыла на пороге, на фоне раздолбанных туалетов — правда, со свежей белой краской на стенах. Поза — хотя сейчас делай экшн-фигурку: широко расставленные худые ноги, маленькие ручки со сжатыми кулачками, очки гневно блестят серебристым светом тонких стёкол, а лицо — решительное, как у героинь аниме. Она пошла к поверженному Севе, так, что он мог различить серые бархатистые балетки и легкие колготки в чёрный горошек (переоделась для школы, ну надо же). Золушкиного размера нога оказалась в опасной близости от лица Севы, и тот моментально прикинул, может ли такая маленькая ножка сломать ему при желании нос. Может. — Ну что, получил, наконец? Голос у Вари был негромкий и даже не очень твёрдый: не такого ждёшь от крошечной воительницы за свободу маленьких бесправных школьных девочек. Сева наконец оторвался от ощущения «ай-яй-яй, всё болит, всё, сейчас ухо со своего места вывалится» и взглянул девочке прямо в глаза. Хорошие глаза. Молодец, что показывает, а не стесняется и не отводит взгляда. Не знает, глупая, что Севе не стоит смотреть прямо в глаза — он умеет казаться искренним. — Варя, ты зачем дерёшься? — Он попытался встать, но — Варя девочка не из простых, она просто пнула его балеткой по руке. Больно. Не сломала, но больно. Хм, странно, он не думал, что колготки делают из нитей; ему всегда казалось, что ткань для них монолитная, которую нельзя разобрать на составляющие. Почему-то же их девчонки именно рвут, а не распускают. — Значит, так. — Она наклонилась к нему, и теперь в поле зрения Севы была не только её маленькая ступня в светлой колготке и серой балетке, но ещё и светлое лицо с прозрачно-серыми глазами, редкими ресницами и бледными, слегка торчащими ушами. Лицо настолько русское, что, если снять очки и отпустить косы, стало бы идеалом каких-нибудь славянских нациков, обнимающих в родовом поместье белую берёзку. — Я знать не хочу, откуда ты выпытал моё имя, но сам запомни и Вадику своему передай: я ебошу каждому, кто пробует за мной следить. Это всё. Это… вообще не звучало грозно. Хороший голос, да, чётко произнесённый каждый звук, не зря в детстве к логопеду ходила, но — в её интонациях даже близко не было той опасности, которую одна лишь Киселиха вкладывала даже в дружеские приветствия. Варя, может быть, и была серьёзна, но нисколько не страшна. И это почему-то сильно умилило Севу. Он опустил улыбчивое лицо на её стопу. Костлявая, да, но ничего страшного — всяко лучше, чем лежать на полу. Колготки ровно той же противной консистенции, что и все их бесконечные братья — нейлон отвратителен на ощупь, раскрашивай его в горошек или оставляй однотонным. Но Сева прекрасно понимал, что нарушение личных границ способно хорошенько испугать или хотя бы смутить оппонента; нога не плечо, но — сойдёт, за неимением лучшего. Тем более что сейчас он даже мог увидеть красивый подъём стопы Вари: надо же, городская девочка без плоскостопия, с ума сойти. — Да ладно тебе, не с-с-сердись. — С такой чирикать бесполезно: не поймёт и не оценит. Нордическая натура, не приемлющая сантиментов, все дела. — Я, между прочим, с самыми лучшими намерениями к тебе. Неужели ты столь безжалостна, что отринешь просьбу о дружбе? Лицо, всё ещё остававшееся в зоне досягаемости, на секунду смутилось. Это лишь отчасти был тот эффект, на который Сева рассчитывал: просто это было смущение не внезапной галантной обворожительностью коварного собеседника, а смущение «ебать, опять, что ли, нахуй». Вроде бы то же самое, а на самом деле — кардинально другие, усталость, а не растерянность. К тому же длившееся всего секунду: после этого Варя поднялась, выпрямилась, поправила юбку и опасливо бросила: — Ты стрёмный и странный. Пожалуйста, не появляйся в моём поле зрения никогда. И, брезгливо высвободив ногу, побежала в сторону своего класса. Щека и ухо всё ещё болели — всё-таки Варя знатно шандарахнула его дверью — но Сева размотался и привстал над полом. Он смотрел вслед убегающей фигуре — не Грация, конечно, но почему бы не Диана Триформис? Ноги, лёгкие и спортивные, лишённые, правда, и грамма мяса, но вроде бы сильные — по крайней мере, именно ими она толкнула дверь так, что опрокинула парня на два класса старше себя. Фигура мальчуковая и не эротичная, но стройная; быть бы ей актрисе травести, а не вот это вот всё. На самом деле эта встреча не разозлила и не испугала Севу. Она показалась забавной. В этом был свой драйв и веселье — а так можно сказать далеко не про всякую девушку, пробующую распускать руки. Именно сейчас Сева и понимал, что в ней такого нашёл Вадик, а также описанные Настей орды девчонок. Мимо такой уж точно не пройдёшь.