Любовь на грани

День начался как обычно — то есть плохо. В сущности, пока не зазвонил будильник, все было не так уж плохо, но это был еще не день, а сумрачное пространство полудрёмы, смутная ничейная земля между ночью с её кошмарами и днём с его неприятностями. В этих кошмарах он бродил по мрачным, холодным и гулким коридорам, зябко дрожал перед громадными и наглухо запертыми дверьми. Или безуспешно карабкался на крутую гору, потому что коричневая суховатая и комковатая почва осыпалась из-под ног, а колючие кусты обступали со всех сторон и, цепляясь за одежду, тащили вниз. Или, перепрыгивая темную бездонную пропасть, срывался, чтобы падать, падать и падать до резкого толчка пробуждения от крайней точки падения. Потом он снова забывался сном, а мрак постепенно редел, и чугунные, как всегда в ночных кошмарах, ноги делались всё легче и легче. Очень редко снился сон, когда вокруг сиял ясный голубой простор, и он медленно плыл в струях тёплого лёгкого ветра, подобных звукам далекой музыки. Но тут раздался звон будильника. Звон был пронзительный и настойчивый, бесцеремонный, как действительность, и неотвратимый, как наступивший день. Не открывая глаз, Аскольд протягивал руку, нажимая на кнопку будильника, и голубизна полусна успевала развеяться. Раньше она пытался удержать хоть на миг, но сквозь прикрытые веки проникала не синева, а зеленовато-сизый сумрак или красновато-коричневая полутьма — смотря по тому, какие на окнах занавески. Если задёрнута только тюлевая занавеска, то в комнате светлее, и, значит, сосед по комнате уже встал. Если царит красновато-коричневая тьма — то, значит, не отодвигали плотные шторы в крупных листьях и, следовательно, спят или забыли. При всей любви к светлым тонам в театре в эти минуты Аскольд предпочитал темноту. Если кто-то не встал, значит, в колонке есть горячая вода. Но сегодня утренний свет уже проникал сквозь тюль, а за стеной слышался шум воды и гул водопроводных труб. — Ас, ты всё ещё валяешься? Вставай. Иди мойся, — наставительно сказал, входя в комнату, закутанная в белый махровый халат сосед. Его голову венчала нейлоновая шапочка, призванная защищать волосы от воды. Он бесшумно пересёк сумрак комнаты, словно скользнул в глубины озера, распространив вокруг запах влаги и туалетного мыла. Аскольд накинул на плечи одеяло, встал и машинально пошёл в ванную. То, что служило им ванной, размерами походило на телефонную будку, в которой каким-то чудом умещались душ, колонка, раковина и полочка для туалетных принадлежностей. Горячей воды в колонке, естественно, не осталось. Хорошо хоть, что сосед опережает тебя не каждое утро, а только в тех случаях, когда не засидится в баре. Наскоро ополоснулся под краном холодной, как лёд, водой, быстро и кое-как вытерся полотенцем и, поёживаясь от холода, побежал в комнату греться в кровати и одеваться. От чистого белья, приготовленного в личной гардеробной танцоров веяло свежестью, но оно тоже было такое ледяное, что казалось мокрым. Даже чёрный свитер не согревал, а словно ждал, что согреют его. Сосед всё ещё не отодвинул занавески, и утренний свет проникал сквозь тюль такой же мутный и темноватый. Словно комната была под водой. Тихой, сумрачной и прохладной водой. Почти такой же холодной, как в ванной. — Кофе у нас есть? — спросил Аскольд, поставив кастрюльку с водой на плитку в нише, которая служила им столовкой. Храм Терпсихоры — как называли их театр. И если в комнате застоялся запах табачного дыма и косметики, то всё остальное — это неуютность коридоров и артистических уборных, этот застоявшийся запах пота, этот тяжелый закулисный запах. Дешёвая и потёртая тёмно-серая и грязная подкладка, кое-где заштопанная, как старое трико. Серо-зелёные, как в казарме, стены, грязный скрипучий пол, красные огнетушители, несколько танцовщиков в отведенном для курения уголке, а точнее — возле ткнутой плевательницы в конце коридора, который не предназначался для курения. Блестящая мантия театра, вывернутая наизнанку. — Я купил вчера, — сказал сосед, раздвигая занавески. Смутный свет рассекал тень. Операция по раздвиганию занавесей считалась привилегией соседа, поскольку его кровать стояла ближе к окну. Мужчина полагал, что достаточно одной тюлевой, но кто-то живущий до него решил повесить и шторы в листьях, чтобы не подглядывали сороки. Сороками называли двух сестёр — старых дев, живших в доме напротив. Аскольд шумно отпил кофе, потом сосед глубоко затянулся сигаретой, и, сложив пухлые губы трубочкой, словно для поцелуя, медленно выпустил дым изо рта. Аскольд покорно встал и снял с вешалки тёмно-синюю блузку, которую натянул на себя. Потом старое пальтишко, оставшееся ещё со времен его последнего повышения. Одеваясь, Аскольд невольно отметил, какой беспорядок у них в комнате — остатки вчерашнего ужина на крышке ведра у урны, разбросанная одежда, неубранные постели. Бельё тоже уже пора менять, и эту посекшуюся от стирки наволочку с большим желтым пятном слева на подушке в углу у двери. И ведь убираться сосед предоставит Аскольду. — Позовёшь своих на спектакль? — спросил сосед Аскольда, имея в виду его жену и сына. Аскольд вспомнил бледное лицо жены, на котором большие серые глаза кажутся ещё больше.

***

В артистической было тепло. Ровно настолько, чтобы не стучать зубами. Несколько ребят готовились к экзерсису. Аскольд занял своё место, задумчиво глядя прямо перед собой — в зеркало и его лицо в нём. Когда ты так бледен и худ, люди говорят, что ты изящен. Те из них, кому ты симпатичен. Другие находят, что ты страшен как смерть. Худой, чуть сутуловатый и хмурый после выступлений, Аскольд казался сыну человеком суровым. Это созданное впечатление подкреплялось двумя морщинами, прорезавшими его лоб, которые пролегли оттого, что он слишком напряженно всматривался в диезы и бемоли, но в те годы сыну он запомнился больше всего своей неприветливостью, молчаливостью и тяжёлым запахом табака, приносимым из театра. Сначала в детском мире мальчика безраздельно царила мать, потому что она была добрее и неизменно каждый день присутствовала в его жизни, отец же был вечно занят на репетициях, а если не был там — то играл, закрывшись в кабинете, а если не играл, то сидел в кафе оперного театра с другими танцорами. Тогда, в детстве, Мурат, сын Аскольда, ничего не имел против того, чтобы отец торчал в кафе и вообще находился где-нибудь подальше, потому что, когда он оставался с сыном — то или не обращал на него внимания, или читал ему нотации. Стал ли он педантом оттого, что с утра до вечера всматривался в сценарии, или был таким от природы, трудно сказать, но любил порядок, а для любителей порядка общение с окружающими сводится в основном к надоедливым замечаниям, вроде «не клади туда», «убери это», «положи на место тетради или книги», «зачем ты включил колонку, если идёшь на кухню». Вначале Мурат любил только мать, но это начало продолжалось недолго; ему исполнилось всего десять лет, когда матери не стало — она умерла словно нечаянно от обыкновенного гриппа, перешедшего в воспаление лёгких, и оставила их обоих управляться, как сумеют. Аскольд спешно женился на сестре-близняшке жены не дождавшись окончания траура. Отец всё ещё занимал много места в раздумьях Мурата, в том числе и об искусстве. Близняшки тоже принадлежали к людям искусства и вместе вступили на этот нелёгкий путь ещё в те годы, когда учились в школе. Поэтому мать Мурата пошла в музыкальную академию. Правда, тёте Мурата по всяким житейским соображениям пришлось устроиться учительницей музыки в гимназию, конечно, сначала только на время, но это время всё тянулось и тянулось, и она так и осталась на всю жизнь учительницей, между тем как отец упорно шагал дорогой искусства и, пройдя довольно большое расстояние, достиг звания главного танцора в труппе театра. После же свадьбы женщина таки пришла туда.