В конце тоннеля

      Они лежали в квартире Акутагавы на его футоне, который гостей не принимал никогда. Он сам не понял, как его сюда утащили с кухни.       Он вообще много чего не понимал, что с Ацуши связано.       В том числе — как пришло к тому, что его холодный нос был спрятан ей в шею, его голова лежала на ее плече, а ее ладонь — у него на лопатках.       Он старше, выше и (как ему кажется) опытнее. Да какое «кажется»? Он опытнее и все тут. Он жизнь, в отличие от нее, видел.       (иногда, только иногда его одолевают сомнения)       (в конце концов, спрятали тут именно его)       Ладонь Ацуши, почему-то слишком большая для его худой спины, гладила его по лопаткам — и он мог только догадываться, какая она жаркая, если даже сквозь плащ и рубашку проникало тепло.       В любом случае Ацуши, кажется, была достаточно горячей, чтобы его носу стало тепло. И достаточно горячей, чтобы стало тепло щекам.       Во всем этом что-то явно не так, подумал Акутагава. Это обычно как-то не так происходит, — хотя у него не то чтобы было четкое представление о подобном.       Так, погодите. Вот именно. О чем — подобном? Чем они сейчас занимаются?       Ладонь Ацуши с лопаток перешла чуть выше, потом вдруг оторвалась от его кожи и накрыла волосы, ставя его тем самым в не самое удобное положение: если раньше его придерживали за спину, то теперь нужно было держаться самому, а значит — закинуть руку ей на талию. Чуть ниже, чем он бы хотел, чуть ниже, чем считается приличным.       Спина без ее ладони казалась какой-то пустой.       Тем временем ее пальцы зарылись в его волосы — он на мгновение нахмурился, потому что мыл их позавчера. То есть они были не такие уж и грязные, но у Ацуши-то свежие, пушистые. Он видел, хотя не трогал.       В их странной связи вообще трогала в основном Ацуши, и Акутагава иногда думал, что должно быть наоборот. Обычно это вроде бы наоборот. И он вроде бы даже не сильно против ее касаться: ему давно уже не было от этого мерзко. Но что-то его останавливало, из-за чего-то он в очередной раз лежал ветошью, пока его гладили и утыкали носом пониже ключиц.       Он впервые сам обнял ее вчера — и ему было непривычно делать это снова. Но она, кажется, не была против — а может, и специально все это подстроила, переложив ладонь с лопаток на волосы.       Хитрая тигриная женщина, подумал Акутагава, возя согретым носом по ее коже в расстегнутом воротнике и сдавленно кашлянув.       — Неудобно? Подвинуться?       — Нет, нос чесался.       — И ты решил чесать его об меня?       Он убедился, что улыбку можно слышать.       — Молчи, — отмахнулся он беззлобно и слегка надавил ей рукой на поясницу, прижимая ближе.       Она хихикнула и просеяла его волосы рукой.       Вообще-то, подумал Акутагава, это он должен быть инициативным. Быть, может, даже настойчивым. Уж с чем-чем, а с настойчивостью у Акутагавы никогда не было проблем.       Только вот в последнее время — и только с Ацуши — он все чаще уступал и соглашался, разрешал и принимал.       Он действительно кое-что знал о том, что значит быть настойчивым. Гнуть линию не смотря ни на что, продавливать свое, идти вперед. Знал, насколько это утомительно — когда добиваться чего-то приходится годами, когда сдвиг на йоту считаешь настоящим прорывом, но знаешь, что этого недостаточно.       И почему-то в последнее время у него было ощущение, будто добиваются его.       Очень непривычно, хочется снова сказать «неправильно», но в последнее время его настойчиво разубеждали в том, что он знает что-то о правильном и неправильном.       Ацушина ладонь, видимо, наигравшись с его волосами, широко погладила его от загривка до поясницы, задевая воротник плаща.       — Хочешь, я нас укрою? — Ацуши почему-то шептала, а тепло снова задерживалось где-то около лопаток, напротив сердца.       «Я нас укрою», подумал Акутагава. Не «мы укроемся».       Он помолчал немного, решая, стоит ли цепляться к словам, а после кивнул Ацуши в расстегнутый воротник. Откатился на пол нехотя — без этого ничего не получится — и будто в расфокусе стал наблюдать, как она возится с постелью. Прокашлялся как следует, чтобы потом не делать это в Ацуши.       Они договорились, что сегодня она остается здесь на ночь. Наверное, это что-то значит. Они и раньше — на ум приходит мерзкое слово «обжимались», но это же совсем не то, что между ними происходит, — так вот, они и раньше касались друг друга где-нибудь в безлюдных местах или в квартире у Акутагавы. Он даже однажды уткнулся на пробу ей губами в макушку, когда они в обнимку стояли в переулке за несколько кварталов до общежития агентства. Он иногда ее провожал почти до самого входа, но внутрь никогда не входил. Чувствовал, будто это может поставить на нем какое-то клеймо.       Она звала его к себе пару раз, и на первый он просто отказался, а во второй предложил взамен встретиться у него.       Так или иначе, уже около месяца они периодически выкраивали вечер на двоих и прятались здесь — в квартире, куда Акутагава раньше приходил разве что поспать и поболеть. Ну, это, конечно, преувеличение. Иногда еще встретиться с Гин, если им было ближе сюда, а не к ней.       А сейчас он лежал здесь с этой тигрицей, и ему в очередной раз было неловко за необжитость и аскетичность своей обители. Тьфу. Да не было это никогда его обителью. И он сам не знает, что — было.       В этот раз что-то будет по-другому. Обычно, полежав немного вдвоем, они расстилали для Ацуши второй футон и спали так, и Ацуши не знает, но сегодня Рюноске не хочет ее никуда отпускать.       — Выключишь свет? — негромко сощурился на нее Акутагава. Ацуши кинула на него быстрый взгляд, чуть приподняв брови, но послушно потянулась к торшеру и клацнула им, оставляя их в почти полной темноте: шторы были задернуты примерно всегда.       — Спасибо, — проронил Акутагава, зашуршал одеждой и перетащил себя к ожидающей Ацуши. Нашарил на ее плече край одеяла, раскрыл ее почти полностью — она молчала, хотя ему казалось, что он видит, как она хмурится, — и накинул на нее полплаща, а потом вернул одеяло на место. Скорее всего, сначала она толком не поняла, что это было, но наверняка как следует ощутила, когда Акутагава забрался к ней и прижался кожей в одной только рубашке.       — Ох.       Он молчал, все еще укладываясь как следует головой на ее плече и обнимая ее за спину, вжимаясь в ее тело.       Она обняла его в ответ и потерлась лицом о его волосы.       Вообще-то, он был ей очень благодарен за то, что своей бесконечной болтовней она умела обходить некоторые вопросы. Например — ему ни разу ничего не сказали по поводу того, что уличный якобы плащ он не снимает и дома, а ночью укрывается сперва им, потом — одеялом. Когда-то давно это происходило потому, что, заходя в квартиру, он валился с ног и в лучшем случае разувался, но со временем это вошло в привычку.       И плащ был, ну, не сказать чтобы чистый. Наоборот, у него был свой стойкий запах, не выстирывающийся, даже если бы Акутагава старался.       Ацуши всегда молчала на этот счет — молчала и сейчас, укрытая им. Прижимала Акутагаву к себе крепче обоими руками, утыкая его лицом чуть повыше своей груди.       Акутагава порой вспоминал, что прятаться им, в общем-то, не от кого. Что они оба взрослые люди, которых некому пристыдить за их желания, некому застукать и наругать. Что в этой квартире они одни, и только от них самих зависит, чем они здесь будут заниматься.       Да, о подобных вещах он думал в основном тогда, когда ловил себя на желании расстегнуть у рубашки Ацуши пару пуговиц и сползти лицом пониже. Или даже потрогать руками — ну, то место, куда он не против сползти лицом. Или прижаться к ней как-нибудь ближе, переплестись ногами.       Как люди вообще к такому приходят? Спрашивают? Берут и делают? Как бы что-то подобное сделала она? Как вообще можно такое произнести — «я хочу потрогать твою грудь»?       Вообще-то Акутагава не сомневался, что, будь это кто-нибудь другой, кого бы ему внезапно захотелось, он бы без всяких раздумий так бы и сказал. Или даже без всякого предупреждения так бы и сделал. И подавил бы сопротивление — словом ли, делом — если бы оно последовало.       Но с Ацуши ему так не хочется.       Строго говоря, он бы хотел трогать ее грудь при условии, что они оба этого хотят. Но может ли Ацуши — и вообще женщина — хотеть, чтобы ее трогали за грудь? Может ли женщина вообще хотеть? То есть наверняка может, вряд ли возбужденные женщины — это целиком и полностью выдумка порнухи и хентая. Но до какой степени? И может ли женщина хотеть такого мужчину, как Акутагава, — нескладного, неинициативного, немужественного, в общем-то?       Но что куда важнее — если отбросить всю эту болтовню о женщинах и мужчинах, потому что вряд ли Акутагава сможет прийти к маломальски стоящим выводам, не переходя к конкретике, — может ли конкретно Ацуши хотеть конкретно его?       Все-таки держаться за руки и обниматься, ходить на несвидания и молчать рядом — это одно, а то, о чем Акутагава все чаще думает в последнее время, — это другое.       Вдруг его осенила кое-какая мысль, и странно, что он все это время упускал этот аспект из виду. Ему срочно понадобилось об этом спросить, но твою же мать, как о таком спрашивают?       — Ты… — выдавил он из себя и тут же замолк, кусая губы, не в силах подобрать слова. Дурак, зачем тогда начинал?       Ацуши молчала, очевидно, будучи не в силах ответить на незаданный вопрос, но через какое-то время переспросила шепотом:       — Что, Акутагава-кун? Что такое? — сделав паузу, она предположила: — Что-то хочешь?       — Ты будто этого ждала.       — Чего?       — Что я что-то попрошу.       Она наверняка отвела взгляд, подумал Акутагава. Она так всегда делает.       — Ну и что? — наверняка нахмурилась. — Хочу и жду.       Смутилась?       — Хочешь? — хмыкнул Акутагава.       — Не переводи тему, — коротко мотнула головой Ацуши. — Ты так всегда: начинаешь, тушуешься, а потом надо мной потешаешься и больше мы к началу не возвращаемся. Давай, говори что хотел.       Это… как будто она правда хотела узнать, что он хотел. На такое он не рассчитывал.       — …Я не знаю, как о таком говорят, — выдохнув, признался Акутагава.       Ацушина ладонь гладила его по спине.       — С чем это связано? С нами? С тобой, со мной?       — С тобой.       — Хочешь, чтобы я что-то сделала?       — Нет, спросить. И я… не знаю, как ты к этому отнесешься. И стоит ли такое спрашивать.       — Спрашивай, — ее пальцы вплелись ему в волосы. — Я уже поняла, что ты не хочешь меня оскорбить и не знаешь, как сформулировать, так что валяй.       Даже забавно, подумал Акутагава, как от ее слов иногда несет мальчишеством. «Валяй», надо же.       Он немного отодвинулся головой, чтобы смотреть куда-то в направлении ее лица. Даже если они не могут видеть друг друга, это явно менее трусливо, чем бормотать ей в ключицы.       — У тебя был кто-то? В смысле…       — …постели? — спокойно подсказала Ацуши, будто освобождая его от нужды произносить такую похабщину. — Или чего?       — Всего. И этого, и… не знаю, отношений. Чего-то подобного.       Ацуши замолчала ненадолго, продолжая гладить его по спине в прежнем темпе.       — Был. В смысле, я не девственница. Насчет отношений… скорее нет. Не думаю, что это можно назвать отношениями. И это не было похоже на то, что между нами с тобой сейчас, — Акутагава немного порадовался, что она тоже затрудняется дать название их связи, и постарался кашлянуть как можно тише, чтобы не прерывать ее. — Это было чем-то вроде секса с поверхностными ухаживаниями. И это не был один человек.       К концу ее ответа Акутагава понял, что ничего не понял, но щеки у него горячие.       — Это… было добровольно?       — Сложно сказать, — хмыкнула Ацуши. — Это были разнополые подростки под одной крышей. И несколько воспитателей, которые останутся безнаказанными. Когда ты девушка в таком месте… да если парень — тоже. Короче, вопрос добровольности становится довольно… философским. Хорошо, если можешь выбрать, кто. Если повезет, с тобой не будут обходиться грубо и, может быть, даже прислушаются в процессе.       В голове Акутагавы довольно ясно всплывали картинки, от которых ему стало не по себе — да и, откровенно говоря, просто мерзко. Одно ему было непонятно — почему Ацуши говорит об этом? Она ведь… ну, могла соврать или ответить в общих чертах. С тем же успехом она могла бы признаться, что стояла на панели. Дело в их кругах не то чтобы удивительное, но от того не менее стыдное.       — Это больная тема? — осторожно уточнил Акутагава, рассудив, что в любом случае она сама выбрала, как отвечать, и он ее за язык не тянул.       Ацуши помолчала немного, подбирая слова.       Какой же интересный путь они прошли от «Я убью тебя» до осторожничанья и внимательности.       — Не то чтобы. То есть я бы не хотела тебе все описывать в деталях, но у меня нет отвращения к сексу. Мне тогда удалось себя так поставить, чтобы со мной было выгоднее дружить и трахаться тогда, когда я хочу.       Ацуши, сама того не зная, затронула еще один вопрос, мучивший Акутагаву.       — Я не уверен, как это все у женщин работает. Я видел достаточно несчастных, чтобы подумать, что женское возбуждение — во многом мужская выдумка.       Она немного похихикала.       — Ну… наверное, в твоих словах есть доля истины. Но оно существует, правда. Пусть и нет такого заметного, кхм, индикатора, как у мужчин, — при этих словах Акутагаву ужалило стыдом: он не знал точно, почувствовала ли она, что все эти разговоры пусть немного, но заводили его. Некстати вспомнилось, что он хотел зарыться лицом в ее грудь.       Она склонилась к его лицу и легко стукнулась лбом о его лоб.       — И я чувствую желание к тебе, если ты это спросить хотел.       Акутагаву будто огнем обдало. Он крепче сжал рубашку Ацуши в кулаке, захватив кожу.       Чертова тигриная женщина.       Он, несомый одним только импульсом, поднял голову и ткнулся ртом в ее рот.       Даже удивительно, подумал Акутагава, как это в итоге оказалось просто. Естественно, он и раньше о таком думал, но не чувствовал в себе ни малейшей уверенности, что хочет и что стоит это делать. Выяснилось — стоит. И ему, как оказалось, откровенно плевать на то, где она там была до этого и что этим ртом делала.       Он взял ее ладонью за плечо и, надавив, уложил на спину, чуть ли не наваливаясь сверху.       Они целовались, и Ацушина рука касалась его немытых волос, Ацушина грудь была вжата в его, Ацушины губы делали такие вещи, что поднимать вопрос, стоило ли все это устраивать, было бы глупо. Они целовались, и Акутагава вспомнил о своей неопытности только когда неожиданно для себя издал сдавленный звук, смутно похожий на стон, — и тут же стушевался и спрятался Ацуши в шею. Она шепотом рассмеялась и снова просеяла его волосы пальцами.       Акутагава в несколько вздохов постарался выровнять дыхание.       — Прости, что… так набросился, — пробурчал он ей в шею, пару раз задев губами кожу.       — Чш-ш-ш-ш.       Она сбито дышала под ним и при каждом вдохе ее грудь едва заметно поднималась и опускалась.       — Мне считать это за то, что Акутагава-кун меня тоже хочет? — почти кокетливо поинтересовалась она.       — Может быть, — прохрипел Акутагава-кун, которого жар от такой скабрёзности пробивал, казалось, до костей. — Но я… не знаю, как это все перевести в конкретику. И ты меня… вообще или сейчас?       — Вообще и сейчас, — усмехнулась чертова тигриная женщина, размеренно гладя его по спине. — Лежу под тобой мокрая, знаешь ли.       Акутагава задохнулся и зарылся в ее шею глубже, желая сжаться в точку и, возможно, исчезнуть. Хотя нет. Кому он тогда оставит эту невозможную… эту бесстыжую… Да что с ней делали в этом грёбаном приюте?!       Что угодно, холодно напомнил сам себе Акутагава.       — Мой хороший… — она на мгновение обняла его крепче и продолжила гладить, иногда нажимая пальцами на позвоночник. — Мой… — она запнулась, очевидно, пытаясь подобрать эпитет, но Акутагава ее перебил, то ли шипя, то ли хрипя:       — Когда джинко успела стать такой бесстыжей? — он хотел сначала добавить «и сентиментальной», но подумал, что Ацуши может стушеваться сильнее, чем нужно, и решить, что стоит прекратить. А прекращать не стоило, потому что Акутагаве, ну, все-таки нравилось. Но он не признался бы в этом даже под страхом смертной казни.       Хотя кого он, блядь, обманывает. Ацуши бы спросила — и он бы сказал. Вот так с ней всегда, черт ее дери.       — А кто сказал, что я бесстыжая? — делано удивилась она.       — Я.       — И очень зря, — фыркнула она ему в волосы. Помолчав немного, все же продолжила: — Ты зря так думаешь, если так правда думаешь. Я… не без усилий это все говорю. Но мне очень нравится, как ты реагируешь. И переступить через себя, чтобы сказать что-нибудь пошлое, — это цена, которую я могу себе позволить. Да и… должен же кто-то из нас говорить такие вещи, чтобы мы не ходили вокруг да около, боясь сделать и спросить.       «Если ты предпочитаешь трусливо прятаться мне в шею и отмалчиваться, мне придется быть смелой за двоих», — перевел ее ответ Акутагава и, нахмурившись, замолчал.       «Лежу под тобой мокрая».       «Чтобы мы не ходили вокруг да около».       «Хочу и жду», «философским», «я не девственница», «это был не один человек», «это не больная тема», «хочу тебя вообще и сейчас», «Акутагава-кун», «мой хороший, мой…»       — Прости, я… — Акутагава едва шевелил губами. Тело будто онемело, все вокруг рассеялось, и он с трудом понял, что с трудом опирается рукой на пол. Мышцы подрагивали в случайных местах, и он вдруг ощутил, что если сию же секунду не вытащит себя куда-нибудь, то…       — Что? — тем временем спокойно, но с вниманием переспросила Ацуши. — Все хорошо, тебе…       И тут Акутагава рывком, будто его кто-то дернул за воротник, откатился и поднялся. Шатнувшись, но устояв, он каким-то чудом выволок себя на незастекленный балкон и ухватился за край, расфокусированно глядя вниз. Перед глазами все пошло пятнами, и он, до боли вцепившись в перегородку, не дающую ему выпасть к чертовой матери, зашелся кашлем, перемежавшимся с хрипом.       Когда его тело перестало содрогаться, он больше упал, чем сел на пол и уронил голову себе на грудь, прислонившись к стене.       Открыть глаза было страшно. Закрыть глаза было страшно. Опереться на что-то было страшно: он только что чуть не потерял равновесие, когда перестал чувствовать под рукой балконную перегородку.       Не опять, а снова, подумал Акутагава. О том, как он собрался объяснять все это Ацуши, думать не хотелось. Где она — выяснять тоже не хотелось. Если ушла — ладно. Он со всем разберется, надо только…       …На его подбородок вдруг легло что-то теплое, подняло его голову — и он дернулся, увидев перед собой ее лицо. Ее глаза были большие и испуганные, губы вроде бы двигались — ну да, он слышал, что она что-то говорит, значит, точно двигались. Но что она говорит?       — …-кун. Акутагава. Акутагава, что с тобой? Давай, смотри на меня. Что случилось? — ее голос был отрывист. — Акутагава?       Он прикрыл глаза, сосредотачиваясь на своем теле, и сделал попытку покачать головой. Получилось плохо. В итоге он прошелестел едва слышно:       — Сядь.       Ацуши отпустила его лицо и послушно села рядом с ним.       — Тебя можно трогать? — ее голосу будто нужно было отскочить от нескольких поверхностей, чтобы проникнуть ему в уши. Он не мог объяснить, но явно чувствовал, как между моментом, когда она сказала, и моментом, когда он услышал, проходит время.       — Да, — он все еще отвечал очень тихо, но надеялся, что между «да» и «нет» достаточно разницы, чтобы она поняла.       Тепло втиснулось между ним и стеной, занимая свое законное место — лопатки. В очередной раз потеряв равновесие и ориентацию в пространстве, он не удивился.       В такие моменты он чувствовал себя запертым в комнате без дверей, за пределами которой какой-то ребенок игрался с тумблером. Щелк — все в порядке, только темно. Щелк — никакой опоры не существует, но ты никак не можешь упасть. И в этом бесконечном ожидании конца падения, в полном отсутствии контроля, в страхе страха — Акутагава настолько устал, что заранее чувствовал себя разбитым и просто ждал, пока все это прекратится.       Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.       По правде говоря, он даже научился кое-как с этим справляться. По крайней мере мочь собраться, сделать что должен — а потом или повезет и слабость отступит, или он сможет переждать ее где-то в укромном месте.       Издав еще несколько кашельных хрипов, он обвил руками шею Ацуши и прислонился головой к ее шее. Холодного декабрьского пола он не чувствовал. Кажется, ей удалось перетащить его к себе на колени.       Какой позор.