В конце тоннеля

      Он проснулся, когда за окном еще было серо. Открыл глаза, постепенно наводя резкость. Ацуши была на расстоянии согнутой руки: лежала спиной к нему на соседнем футоне и, видимо, еще спала.       Рот как-то сам собой наполнился горечью.       Вчера, отсидев с ним на холодном балконе какое-то время — категория времени в такие моменты очень плохо поддавалась Акутагаве, — она переместила его на полутемную кухню, где усадила у стенки и заставила выпить чаю. Такое кощунство, подумал тогда Акутагава, греть холодный чай в микроволновке, — но послушно выпил. Раздраженное горло сказало ему за это спасибо; вполне может быть, что и сейчас только благодаря этому ему удавалось держать кашель при себе и не будить Ацуши.       После, дождавшись проблесков адекватности в его глазах, она прервала все его попытки что-либо сказать, отвела в комнату и уложила в постель. Твою мать, еще и обогреватель, похоже, ближе к нему переставила. Этой детали он не помнил.       Плащ тоже был при нем, что значило только одно: Ацуши, просидев с ним непонятно какое количество времени на декабрьском балконе раздетая, решила, видимо, заболеть к чертовой матери.       Ну не дура ли?       Нет, не дура. Дурак здесь был только один. Даже угадывать с трех раз не надо.       Акутагава лежал не в силах пошевелиться, будто кто-то просто отключил эту функцию.       Как же всё было не так.       Почему, почему, почему он вчера ей все это позволил? Почему позволил себе ей это позволить? Кто ему право такое дал?       Какого черта во время работы он в состоянии себя собрать в кучу, а здесь вдруг так расслабился, что все… все просто пошло под откос? У них могло все быть нормально. Или во всяком случае лучше, чем так. Но нет, он потащился на грёбаный балкон, потом еще не прогнал ее оттуда. Наоборот — заставил сидеть с ним. Перепугал. И еще не факт, что сейчас помнил все, что сделал.       Останься он в грёбаной комнате, все было бы по-другому. Да, он бы сорвал им весь настрой. Особенно… особенно ей весь настрой, да.       «Лежу под тобой мокрая, знаешь ли».       Он бы так и так пришел в себя со временем — и все еще можно было бы спасти. Более того, Акутагава подозревал, что свежий воздух и ему самому пошел на пользу разве что в первые несколько минут, а дальнейшее сыграло не последнюю роль в том, что он пустил все на самотек и никак не проконтролировал Ацуши. Можно сколько угодно обзывать ее джинко и глупой тигрицей, но виноват был только он.       Дазай-сан мог бы им гордиться: он научился брать ответственность за свою жизнь на себя, только вот не всегда, блядь, мог удержать.       Как же мерзко. Какой он вчера был инфантильный со своими раздумьями, а может ли Ацуши то, а может ли Ацуши сё, а хочет ли она его, а как бы так сделать, чтоб ей было хорошо… Для начала — не давать делать глупости. Какое у него, к черту, право ее трогать и что-то в ее сторону хотеть, если он не способен простейшие вещи сделать нормально?       Не идти на балкон. Увести ее, когда она пришла. Попросить ее увести его. Проследить, чтобы она выпила чай. Дать ей какой-нибудь шарф или свитер из тех, что оставила Гин. Сказать ей поискать это в шкафу самой. Переставить обогреватель ближе к ней. Просто оставить его стоять где был. Настоять на том, чтобы они легли вместе и согрелись так.       Столько вещей, которые он мог бы сделать. Столько точек, в которых можно было бы свернуть.       Все это — и любой пункт сам по себе — был бы лучше того, что сделал Акутагава.       Потому что что сделал Акутагава?       Правильно.       Ничего.       Почему он позволил себе с Ацуши то, чего даже с сестрой себе не позволял?       Непонятно.       Кто ему дал право так расслабиться, будто он тут один?       Неясно.       На третий раз он все-таки не смог сдержать кашель и мелко содрогнулся несколько раз, закрывая рот рукой. Ацуши наверняка проснулась. Ситуация не сказать чтоб необычная: каждый раз, когда она оставалась на ночь, он несколько раз ее будил таким образом и иногда даже сам при этом не просыпался. Не то чтобы в повседневной жизни он прямо-таки чувствовал за это вину: он предупреждал, что либо с этим придется мириться, либо использовать беруши.       Ну, как «предупреждал». Они это выяснили вместе в первую ночевку.       (ты мог тогда додуматься сам и впрямь ее предупредить)       Так или иначе, она… О нет.       Она повернулась.       Их взгляды встретились: его — застывший и почти испуганный, её — сонный и проясняющийся с каждой секундой.       — Спи дальше, — молчание хриплым шепотом нарушил Акутагава, рассудив, что хоть что-то хоть когда-то должен говорить первым он.       — Сам спи, — моргнула в ответ Ацуши сиплым от сна голосом. — Ты как, лучше?       Ну вот. Ну вот опять — это она спрашивает его, как он себя чувствует. Твою же мать.       — Сойдет. В смысле… да, лучше. Спасибо, — он еще несколько раз сдавленно кашлянул и лицо напротив нахмурилось. — Правда, все хорошо. Ты сама как?       — Я? — она удивленно на него воззрилась своими желтыми глазами. — Ну, нормально.       — Горло в порядке?       — Да, — ответила Ацуши, все еще хмурясь, будто не понимая, в чем суть вопроса.       — Ты вчера просто… — он резко оборвал свою речь. Нет. Не так. — Я вчера нас на балкон затащил…       — Мы с тобой об этом еще поговорим, ага, — перебила его Ацуши и кивнула, чтоб он продолжал.       — …и я не знаю, сколько мы там сидели, но там же было холодно, а ты была раздетая. Наверняка простыла. Не говоря уже о том, что в комнате холодно, — Акутагава проговорил это все, стараясь не отводить взгляд от внимательных глаз напротив и не слишком запинаться.       Это правильно, напомнил себе Акутагава, говорить такие вещи прямо. Лучшее, что можно сделать, если чувствуешь вину, — извиниться. Это в его бедовую голову в свое время удалось втемяшить Чуе, и пусть не всегда получалось следовать этому принципу, в целом нельзя было не признать правоту Чуи. Чуя, вообще-то, много когда оказывался прав — но это уже совсем другая история.       — Тебе холодно? — немного встревоженно спросила она, будто проигнорировав все, что он успел сказать, кроме последних трех слов.       — Нет же, — цыкнул он, досадуя по большей части на себя. — Тебе холодно. Ты все еще раздетая и без обогревателя. И ты все еще черти сколько просидела со мной на балконе.       Ацуши в очередной раз подняла на него брови и приоткрыла свое одеяло, шмыгнув носом.       Она была укрыта курткой.       — Я не раздетая. Это в любом случае потеплей твоего плаща будет, кстати говоря, — иронично усмехнулась она.       Он периодически слышал от нее остроты в свой адрес по поводу плаща, который был явно не предназначен для погодных условий, в которые его (и себя — в нем) помещал Акутагава.       — По шкафам мне рыться было не с руки, поэтому решила так. Подумала, что ты вряд ли будешь против. В любом случае постельное потом в стирку закинем, — она почему-то не спешила укутываться обратно, и через секунду Акутагава понял причину. — Можно к тебе?       Он с небольшим опозданием кивнул и приоткрыл одеяло, чтоб Ацуши могла заползти внутрь. Та коротко улыбнулась и влезла к нему:       — Можно прижаться?       Он при свете с близкого расстояния увидел, насколько у нее искусаны губы. За ней такое и прежде, разумеется, водилось, но сейчас он почувствовал очередной ожог стыда. Это из-за него она изнервничалась.       — Давай, — и Акутагава сам прижал ее к себе одной рукой.       Какое-то время они лежали молча. Их поза практически полностью повторяла вчерашнюю, только теперь Ацушин нос дышал Рюноске в грудь.       Теперь, не видя ее лица, но ощущая ее тело своим, ему странным образом было легче говорить.       — Прости меня. Я вчера… был идиотом. Не то чтобы я сегодня не идиот, — он саркастически поднял бровь, — но ты поняла. Мне не стоило тащиться на балкон и вот это все устраивать. И… я зря тебе позволил со мной там сидеть. И потом должен был тебе вещи Гин выдать или сказать, чтоб ты поискала. Или еще подумать, как тебя согреть.       Расёмон матовой субстанцией вылез из-под одеяла и насколько возможно аккуратно переставил обогреватель между футонами, как раз возле спины Ацуши. Она молча слушала, касаясь раскрытой ладонью впалой груди Акутагавы.       — Я не знаю, почему повел себя так мерзко, — честно признался он и сдавленно кашлянул. — Прости. Я такого больше не допущу.       Она шмыгнула носом и потерлась щекой о его ключицу сквозь ткань рубашки. Он не торопил ее с ответом — да и было заметно, что она о чем-то напряженно думает, подбирая слова.       — Акутагава-кун, — наконец начала Ацуши как будто немного неуверенно. — Не пойми меня неправильно, но почему я после того, как тебе вчера было плохо, слышу не объяснения, что это было вообще и как тебе помочь, а извинения?       Акутагава молчал, давая ей высказаться, хотя уже был не согласен.       — Я не уверена, — в ее голосе слышались нотки мягкого сарказма, — но такой допрос с пристрастием о самочувствии тебе должна я устраивать. Знаешь, почему? Потому что я вчера была в состоянии о себе позаботиться, в отличие от тебя. Я в курсе, что бывает, когда сидишь на холодном балконе, и я знаю, что с этим делать. Чтобы закрыть эту тему: я уложила тебя спать и пошла в душ греться. Чур счета за воду не присылать, — она усмехнулась ему в рубашку, и он невольно усмехнулся тоже, хотя весь этот ее монолог жег его как огнем. — Я знала, что делала с собой. Куда меньше уверенности у меня насчет тебя, потому что я до сих пор без понятия, что это вообще было, напоминаю. Я старалась как могла, и это я тебя должна спрашивать, как ты и не нужно ли тебе чего. Это неправильно — что ты едва очнулся и интересуешься мной. Потому что это, не знаю, как кого-то вытащили полумертвого из проруби и он спрашивает, не забрызгал ли он кого-то, вместо того чтобы захлопнуться и дать себя спасать. По-моему, именно это тебе и надо сделать вместо того чтобы винить себя за хрен знает что. «О боже мой, я не проследил, чтоб Ацуши укрылась, когда почти потерял сознание», — передразнила она его театрально. — Акутагава, мне не пять. Ты не один тут умеешь думать головой и отвечать за поступки. Заболею — не твое дело, сама виновата.       К концу ответа из ее голоса совершенно пропала начальная неуверенность, уступив место мальчишеской саркастичности. В таком тоне она с ним все время общалась в тот период, когда их уже не получалось назвать врагами, — но и за руки они еще не держались ни разу.       Он лежал, снова оцепенев, с трудом дыша. Мыслей было столько, что думать не получалось.       «Мне не пять», «захлопнуться и дать себя спасать», «в отличие от тебя» — ее слова отскакивали друг от друга, перечеркивались и появлялись заново, будто его ум был исчерканным вдоль и поперек черновиком, на котором свободного места скоро не останется.       Он снова сделал что-то не так.       Да черт же возьми.       — Пожалуйста, — тон Ацуши смягчился, и она переместила ладонь с его груди на затылок, привлекая к себе внимание.       Он послушно опустил голову, встречаясь с ее взглядом. Из него уже почти пропало раздражение — и Акутагава некстати вспомнил, как же ему нравятся ее глаза. Большущие, желтые — настоящая тигрица. Очень разные: и обещающие, и злые, и игривые, и печальные, — но всегда как-то особенно животные.       — Пожалуйста, Акутагава-кун, — повторила она и тихо шмыгнула носом. — Прошу тебя. Я на эмоциях могу не сдержаться и нагрубить; мы с тобой оба такие, и ты сам это знаешь. Но не закрывайся от меня. Не думай, что мир на тебе кончается, что если ты что-то не сделал, то никто не сделал и все развалилось. Я ценю твою заботу, но сейчас она неуместна, тем более в таком самоуничижительном тоне. В общем, давай мы не будем себя винить за то, за что друг друга не виним?       Она сделала паузу, и ему пришлось кивнуть, постаравшись кашлянуть не ей в лицо.       — Я тебя ни за что не виню. Ты мне ничего не должен. Я вообще не могу представить, чтоб ты стерпел, если бы я тебя на серьезе в чем-то обвиняла, очнись. Тебе, по-твоему, нужна девушка, которая будет предъявлять за то, что ты себе расслабиться позволил?       В том-то и дело, подумал Акутагава, что если эта девушка — Ацуши… может быть, и нужна. Никакой другой он бы себя обвинять не позволил. И себе — обвинять себя из-за нее — тоже.       Дазай-сан. Гин. Чуя-сан.       Ацуши.       — Тем более что… — она отвела взгляд и нырнула лицом ему в шею, чтобы бурчать оттуда, — мне это вроде как льстит. Что ты себе что-то там позволил и был слабый. И мне позволил быть для тебя сильной. Примитивно, но я так чувствую, — Ацуши потерлась об него головой. — Спасибо.       Акутагава тихо лежал, не шевелясь, но все еще прижимая ее к себе.       Все мысли из головы будто вымыло — и стало как-то пусто и чувственно.       — Поцелуй, — тихо попросил он, погладив ее по спине.       Ацуши выбралась из укромного местечка за шеей и немного приподнялась на локте, поймала зрительный контакт, немо переуточняя разрешение, и плавно толкнула его на спину, чтобы нависнуть сверху. Одеяло, конечно, тут же перепуталось с плащом — но им не слишком хотелось обращать на это внимание.       Он какое-то время существовал только, чтобы чувствовать свои губы под губами Ацуши, щеки Ацуши своими ладонями, волосы Ацуши меж своих пальцев, дышать ее сбитыми вздохами, исчезнуть, лишь бы…       Ацуши, Ацуши, Ацуши, Ацуши, Ацуши, Ацуши, Ацуши, Ацуши.       Он очнулся, когда она уже лежала на нем, крепко обнятая за плечи. Они оба сбито дышали и только начинали разжимать пальцы, цеплявшиеся за все подряд, только бы плотнее, ближе и больше.       Господь, как же все-таки хорошо, подумал Акутагава.       Только нога Ацуши каким-то чудом умудрилась вклиниться между его ног. Полминуты назад это казалось самой естественной и правильной вещью в мире, но теперь Акутагаве было от этого как-то ощутимо… не по себе. Слишком стыдно, слишком откровенно — только сказать об этом было уже поздно и неуместно, что ли. Ладно. Пусть будет так. Пресечь дальнейшее он всегда успеет.       Расслабленно перебирая волосы на голове, упиравшейся ему в подбородок, и чувствуя ладонь у себя под лопатками — удивительно, и как Ацуши не жалуется, что отдавили? — Акутагава был спокоен как чистый лист, на котором писать хочется вдумчиво, экономя бумагу, не черкая лишний раз.       — Спасибо, — произнес он с хрипотцой, присущей обычно разве что Чуе-сану. — За то, что помогла мне, и что говоришь со мной, и что… ты рядом.       Ацуши кивнула, обняла его чуть крепче на мгновение и слепо поцеловала в грудь сквозь рубашку.       — Я рада для тебя это делать, Акутагава-дурак-кун.       Они лежали почти неподвижно, пока за окном не встало солнце.       — Хочу лежать так всегда, — жалобно признался Акутагава. Так, на пробу. Если тигрице хочется, чтобы он говорил такие глупые и инфантильные вещи, то… ладно.       (потому что в этом не было ни капли лжи)       — Лежи, — сквозь полудрему отозвалась Ацуши.       И это все выглядело так, будто той нелепой ночной сцены не было. Будто все прошло так, как Акутагава тогда хотел. Будто они и впрямь долго-долго целовались, неловко и довольно невинно, но жарко притирались телами, а потом так и уснули на одном футоне в объятьях друг друга.       Хотя, наверное, вчера все просто не могло пойти по плану. Ацуши… хотелось большего. И сам Акутагава не мог бы сказать, что ему не хотелось.       Просто было так… страшно.       И он не знал, к чему бы это все привело. Вот они бы целовались, раскаляясь докрасна, потом кто-то из них целовал бы тело другого, возможно, Акутагава бы даже поддался и дал бы расстегнуть рубашку — потому что на самом деле хотел бы этого, хотел бы горячих рук на своей талии — или сам бы наконец зарылся лицом в Ацушину грудь, чувствовал бы нежную кожу шрама на ее животе под своими губами…       А потом?       Его разум выдавал ошибку: жар стыда выжигал всё «потом» дотла, проводку коротило и свет гас.       С другой стороны… как показал опыт, он способен себя удивлять. Думал ли он еще сутки назад, что будет с таким желанием таять под напористой Ацуши, творящей у него во рту такие вещи, что… впрочем, не важно, что. Но жить хотелось только ради этого.       — Тебе ко скольки на работу? — он немного растрепал ее волосы.       — Ко стольки, что ты как раз успеешь рассказать, что это вчера было, — хмыкнула Ацуши и повернула голову, больно упираясь теперь подбородком ему в ключицу и пытаясь заглянуть ему в глаза. — Нет, ну можно и не сегодня, но я не хочу, чтоб ты себе опять каких-то глупостей успел надумать, а мне потом разгребать. Я уже поняла, что с тобой надо по горячему.       «Мне потом разгребать».       Он… снова ее обременял.       — Вот! — она вдруг приподнялась на локте и неловко, балансируя на весу, наставила на него указательный палец, делано недовольно ворча. — Вот ты опять!       — Что опять? — с опаской уточнил Акутагава, чувствуя, что с самого начала уходит в глухую оборону.       — Думаешь глупости! — обвинила его Ацуши. — Немедленно прекрати.       — Думать?       — Да что угодно! — она чуть ли не рыкнула на него, но он видел, что ее глаза смеются. — Вот что ты там подумал — вот так не думай.       — А ты откуда знаешь? — он вжался в футон, якобы желая от нее отодвинуться.       — Знаю и все, — фыркнула Ацуши и посмотрела на него уже серьезнее: — Видно по тебе все. Что я опять что-то сказала и твоя голова из этого сделала какую-то чушь, которую я совершенно не имела в виду. Вот и получается, что у нас две проблемы: мой рот и твои уши.       Нет, только мои уши, подумал Акутагава. А потом вдруг… понял.       Ну да, он по привычке и это на свой счет принял. И сверху обвинил себя еще. Ну да.       Он скептически вздохнул, поджав губы:       — Я, кажется, начинаю понимать, о чем ты.       — Надеюсь, — в тон ему отозвалась Ацуши. — Пошли на кухню, я есть хочу. Если у тебя нет других предложений.       — Нет предложений, — эхом отозвался Акутагава, и они поднялись с футона, выпутавшись друг из друга и одеяла.

***

      Ацуши сидела на кухне и уплетала за обе щеки плов со свиной котлетой. Акутагава наблюдал за ней, скрестив руки на груди, уже расправившись со своей порцией, бывшей раза в три меньше по размеру.       — Не шмотри так, — шутливо-смущенно пробурчала она с набитым ртом.       — А в этой комнате, по-твоему, есть что-то еще, достойное моего взгляда? — тонко ухмыльнулся он и приподнял брови.       Ацуши поджала губы и весело зыркнула на него, а потом продолжила есть.       Наверняка довольная результатом своих трудов, подумал Акутагава. Ей… и правда пришлось приложить ощутимые усилия, чтобы он направил свое сомнительное красноречие в сторону заигрываний.       Нет.       Нет, поправил себя Акутагава.       Не ей пришлось. Им. В этом есть его заслуга тоже. Без его желания ничего бы не вышло, а он… он и впрямь долгое время не понимал, что говорить тигрице, если оскорблять было неуместно — да и, в общем-то, не хотелось уже. Если больные темы из прошлого хотелось обходить стороной, а не давить на них со всей дури.       Они оба — оба — потратили много сил, чтобы их новые перепалки были и воспринимались шуточными. Чтобы знать, что лицо напротив может открыть рот — и это не вызовет раздражения и желания этот рот захлопнуть с ноги. Чтобы касаться друг друга не из необходимости или для удара. Чтобы узнавать друг о друге не только сокровенное и больное, но и… совершенно обычные вещи, которые нормальные люди узнают в начале знакомства.       Любимая еда. Музыка. Кино и книги. Хобби.       Слушать мнение не для того, чтобы искать в нем брешь, а чтобы понять.       Задавать вопросы, потому что интересно.       Видеться, потому что… соскучились.       Это, наверное, было едва ли не самым трудным в принятии: мысль, что по чертовой тигрице можно скучать и что она скучает тоже. Что можно просто взять и написать — и не так важно, что именно, потому что они оба были в состоянии читать между строк.       «Что делаешь?» — (Я скучаю). «На улице холодно» — (Я беспокоюсь). «Что думаешь о…» — (Я думаю о тебе).       — Так, — Ацуши проглотила очередной кусок котлеты и уставилась на него исподлобья. — Раз уж твой рот ничем не занят, рассказывай. Что и почему с тобой вчера произошло?       Акутагава практически тут же отвел взгляд и глухо, без размаха, кашлянул. Что произошло… хороший вопрос. За много лет он так и не дал этому конкретного названия. Можно, конечно, сказать общее «приступ», но зачем, если одно слово так и так Ацуши не удовлетворит и придется объяснять все?       — Со мной… случается такое, — медленно проговорил Акутагава.       Ацуши отрывала от него взгляд только, чтобы захватить очередной кусочек еды палочками, и он ощутил, как снова цепенеет. Усилием воли заставив себя взять двумя руками чашку с зеленым чаем, он сделал несколько мелких глотков, ощущая, будто в горле что-то разлипается.       Акутагава опустил глаза вниз и сосредоточился на чае, чтобы не видеть, что там делает Ацуши и как на него смотрит.       — Я… будто цепенею и не могу двигаться. Это не всегда происходит с одинаковой силой, скорее… Просто цепенеть я могу и несколько раз на дню, это проходит относительно быстро. Сейчас, например, тоже. И… когда я лежал в спальне, когда ты еще спала.       — Это происходит в случайные моменты? — внимательно и довольно мягко уточнила Ацуши, стараясь производить поменьше шума.       — Думаю, нет, — каждое слово стоило Акутагаве усилий. Почему, почему перед Чуей-саном он может взять себя в руки, а с ней — снова не может?       Вообще-то, раньше ему это удавалось. Когда они в первый раз взялись за руки, когда обнялись, когда она позвала его к себе... он каким-то образом функционировал.       Да что с ним такое, черт возьми?..       В бессильной злости на себя и в попытке вернуться в реальность он крепко сжал чашку, буквально вцепляясь в нее.       — Может...       — Нет, — резко оборвал ее Акутагава, зажмурился на несколько секунд, а потом снова разлепил веки. — Я расскажу, я... хочу.       Расписаться в собственной слабости, сказать, мол, знаешь, Ацуши, я настолько немощный, что не могу даже поговорить с тобой нормально, — это было просто выше его сил.       Так что он заговорил, делая паузы между словами, с каждым звуком все больше абстрагируясь от реальности.       — Это... иногда случается, когда я говорю с кем-то, кто для меня что-то значит, — уже одно это было ударом под дых: подумать только, он вслух заявил, что Ацуши ему не безразлична. — Но не только тогда. Бывает, человек в целом ничего не значит, но его слова до меня достают и... что-то задевают. Но я могу быть и один, просто... подумаю о чем-то или вспомню что-то. Мне становится стыдно или... виновато. И вместе с этим я как будто пытаюсь думать много мыслей одновременно, путаюсь и... просто цепенею, потому что всё будто неправильное, будто... я всегда неправ, что бы ни сделал. Но даже если это… слова кого-то постороннего, то я в мыслях возвращаюсь к кому-то весомому. И мне стыдно или я чувствую вину перед ним. И проблема в том, что… в такие моменты я просто чувствую и не могу во всем разобраться, потому что… для этого надо думать, а думать у меня не получается: я просто будто стою посреди этого всего, и…       Акутагава попытался сглотнуть, но с сухим горлом это получилось довольно сомнительно, так что он нашел в себе силы отпить немного чая.       — Такое, как вчера, бывает редко, и раньше… никогда не было связано с тобой. Но было… с Дазай-саном. Мне и сейчас трудно об этом говорить, потому что… когда все это заканчивается, это не значит, что я все распутал или… что-то решил. Я просто смог сбежать, но чтобы распутать, мне нужно туда вернуться. И поэтому… мне так сложно об этом говорить. И сейчас, когда я тебе это говорю… я снова возвращаюсь туда.       Еще глоток.       — Наверное, в этом и дело… Я могу заставить себя сбежать или это просто проходит со временем, как когда ты со мной сидела, но… я знаю, что всегда могу оказаться там снова. И чем дальше, тем больше… таких мест у меня в голове, откуда я сбежал, но могу попасть туда снова из-за какой-то случайности или ассоциации. Я сейчас будто… распутываю что-то такое, потому что… до этого никому не говорил об этом так подробно, а попытки думать внутри головы заканчиваются… сама знаешь чем. Что-то у меня получается со временем осмыслить, но… на это нужно много времени и попыток. Так что… такое просто бывает. Я потащился на балкон, потому что хотел на… свежий воздух. И я не… рассчитывал, что ты пойдешь за мной и тем более… будешь со мной там сидеть. Я думаю, мне стоило… Я не знаю. Ты говоришь, что не винишь и что я все сделал правильно, но я так… не чувствую. Я чувствую вину, и… И ты сейчас опять скажешь, что я не виноват, но я не знаю… как в это поверить. Понимаешь?       Акутагава наконец-то поднял голову и уставился в желтые немигающие глазищи Ацуши, чья тарелка с недоеденным пловом была отставлена в сторону.       — Я понимаю, что кому-то нужно ко мне на коленки, — вздохнула Ацуши и коснулась пальцами тыльной стороны его ладони, напряженно сжимавшей чашку. — Иди ко мне.       Акутагава ощутил, как по всему его телу проходит жар. На коленки? К ней? После вчерашнего позора? Но… Но…       — Пожалуйста, иди сюда, — продолжала увещевать Ацуши. — Можно не на коленки, или… о, точно, можешь головой лечь.       Она подползла на четвереньках к нему и села, подогнув ноги, опираясь спиной на стену.       — Давай, — похлопала по колену и улыбнулась ему.       И что еще Акутагаве оставалось сделать, когда чертова тигрица так улыбалась? Только подчиниться.       Даже если он считал, что трижды не заслужил ее ласки.       Он отцепился от чашки и лег на спину, очень неловко устраивая голову на коленях Ацуши. Одна ее ладонь как-то подозрительно быстро оказалась у него на плече, а вторая — в волосах.       В еще более грязных, чем вчера, волосах, черт побери. Чтоб он еще хоть раз не помыл голову перед встречей с ней.       — Акутагава-кун, — начала она, гладя его по голове, — пожалуйста, очень тебя прошу: не закрывайся. Ты меня не обременяешь, ты для меня не обуза. Мне не надоело, что ты такой сложный. Ты, вообще-то, не более сложный, чем я сама. Просто… у нас с тобой, к сожалению, разное окружение. И так получилось, что у меня больше людей, которым на меня не плевать, которым я могу довериться и о которых я знаю, что они никогда меня не оставят. В свое время Агентство меня этим удивило, но… со временем я поняла, как это работает. Не буду сейчас рассуждать, лучше это или хуже, чем в мафии, но суть в том, что у нас даже клерк чувствует себя в безопасности, знает, что его будут стараться спасти до последнего. И потому сам тоже старается работать на благо всей этой системы. Только очутившись в безопасности, только зная, что… мне всегда будет где жить, что есть, к кому пойти, — только тогда, когда я смогла позволить себе не думать о выживании, у меня появилось время на мысли о чем-то еще. На убеждение самой себя в том, что я уже заслужила жизнь на сто лет вперед, на общение с Тигром, на… на то, чтобы расслабиться, в конце концов.       Ее губы коснулись его лба, а ладонь застыла возле щеки.       — Можно?       Акутагава кивнул и ощутил, как его щеку круговыми движениями гладят женские пальцы, чуть более грубые, чем у Гин.       — Так вот… Форсировать изменения бывает, конечно, полезно. И совершать резкие прорывы — тоже. Но в среднем если посмотришь на свою жизнь, ты увидишь, что главные твои достижения были плодом долгого труда. Про Дазай-сана и три пули я уже слышала, я потому и говорю: в среднем. Мог бы ты или я полтора года назад подумать, что однажды ты будешь так спокойно лежать головой у меня на коленях, а я буду по часу зависать у тебя в ванной? Что мы просто сможем общаться как, ну, нормальные люди? Я бы сказала, что это бред, но вот они мы.       — Если бы мне кто-то сказал, что я по своей воле поцелую джинко, я бы снес ему голову, — хмыкнул Акутагава, поджав губы.       — Аналогично, — хихикнула Ацуши. — Но вот мы здесь. И это результат наших общих стараний в течение долгого времени. Директор приюта… и сейчас, бывает, приходит ко мне во снах или… не во снах. Но я уже знаю, что это бред. Я знаю, что еще совсем немного — и я избавлюсь от него окончательно. Подружусь с Тигром, в конце концов. Смогу… многие вещи оставить в прошлом и вспоминать о них без такой боли. Ты тоже так сможешь. Я не прошу тебя вываливать мне душу наизнанку, хочешь — сам с собой это обсуждай, только пожалуйста, очень прошу: не надо себя винить за то, что у тебя что-то не выходит. У тебя обязательно выйдет, рано или поздно. Чем сильнее ты стараешься, тем больше устаешь и в итоге остаешься скрюченный лежать. Я тебе это повторю столько раз, сколько надо, и пройду с тобой через все эти чертовы приступы. Я тебя не оставлю. Слышишь?       Она всматривалась в его черные глаза, перестав поглаживать и просто оставив ладонь лежать на щеке.       Он не знал, что ответить.       — Я не жду, что ты сейчас все поймешь мгновенно и побежишь сразу делать. Я правда готова сказать тебе все это еще раз кучей разных способов, пока твоей голове не будет достаточно. Просто… давай начнем с того, что ты будешь спрашивать, если хочешь, просить, если хочешь, говорить глупые мысли, которые тебя мучают. Ты же не был бы против, если бы я так делала, правда?       Он кивнул. Он и впрямь… не видел бы ничего дурного в таком поведении Ацуши.       — Поцелуешь меня еще?