getto ławkowe

Спустя две недели после вступительных экзаменов, в сентябре, когда уже были известны итоги ежегодного съезда партии в Нюрнберге, все близко окружавшие Хинтера студенты, а в том числе и он сам, потеряли к нему решительно всякий интерес. Хоть иногда и просматривали последние выпуски «Штурмовика», впрочем, без особого внимания. Пьянящий голову всеобщий патриотизм сменился на повседневные хлопоты новой университетской жизни. Было еще тепло и на большой перемене большая часть учащихся толпилась во внутреннем дворе. По громкоговорителю крутили радио. Германия — отчизна, и мы здесь не рабы. Свободна будешь, родина, С тобою — сыновья Дима всегда находил эту песню забавной и проясняющей многие изменения в стране. Последние годы Германия стремилась найти свой жизненный стиль, но по итогу меняла текст старым маршам первой мировой. О каком индивидуальном пути развития страны можно было думать? Труд подражателя всегда оплачивается по самым низким тарифам и зачастую приносит много проблем его автору. Из раздумий вывел резкий хлопок, так взрывается водяная бомба из картона и плотной бумаги. Хинтер обогнул северный корпус, задворок был скрыт от посторонних глаз зеленью деревьев и чаще всего служил курилкой для студентов. Людей было много, старшекурсники играли в карты, кто-то хрипло смеялся над одной из прокламаций, только в углу, где выступали железные балки люди стояли плотнее, и нужно было приподняться на носки, чтобы заглянуть внутрь. Там, припертый к стене, стоял парень лет восемнадцати. Хрупкий и болезненный, он выглядел потерянно, тяжело дышал, но взгляд не отводил. В метрах трех лежал документ с красной буквой «J» на обложке. Такие выдавали всем еврейским студентам при поступлении. Дима невольно вспомнил как отец брал его на охоту. Когда наступал момент развязки и загнанное животное забивалось в угол, на секунду перед контрольным выстрелом в его глазах уже не было страха, только боль и бессильная злость. — Еврейское отродье. Внизу живота, что-то неприятно скручивается в тугой узел. Стычки между евреями и немцами явление не редкое, однако что-то идет не так. Парня хватают за волосы, слышится улюлюканье, Дима видит знакомое лицо.

***

Хинтер запомнил Мирона, как мальчика впитавшего «золотые двадцатые» годы полной грудью. На выставке Георга Шольца он говорит о новой вещественности и смеется от свастики на пиджаке бюргера, а после в кабаре танцует под the tiller girls. Мирон яркий. Он курит на балконе из серебряного мундштука, кажется женского. Mund — рот, stick — вещица и Дима уверен, что это не единственная вещица, что побывала у Федорова во рту. Он пьяный и сонный. Солнце заходит за горизонт, кое - где отражаясь яркими бликами и падая на щеки Мирона длинными тенями от ресниц. Красиво так, что Дима теряется, невольно проводит по ним большим пальцем, и это движение интимнее самой жесткой ебли. Федоров тянется ближе, дышит, куда - то в шею, приятно обжигая кожу. Совсем рядом, скользит руками по талии, возвращаясь к плечам. Пальцы забираются под ткань, парень прикусывает мочку уха, тихо хмыкает и замирает, слушая учащенное сердцебиение. Воздух кажется липким, осязаемым. И Диму мажет. Воспоминания о Мироне слишком обрывочны. Вот он качает ногой в так пластинке, его кучерявые волосы по-утреннему растрепанные. Хинтер вырисовывает красивый профиль, штрихом обозначает трогательную морщинку и подписывает разворот " 08.06.1926 erste Lesung von Friedrich Hebbel ". Мирон язвительный мальчик, он любит спорить больше чем оказываться правым, это Дима тоже помнил хорошо. — Критикам Франца Марка следует хорошенько трахнуть самим себя в задницы. — Он хитро щурится, следя за производимой реакцией. — Почему? — Дима улыбается мягко, слегка склонив голову набок и через майку ощупывая чужие худые ребра. — Тогда они займутся тем, в чем действительно разбираются и перестанут рассуждать о том, чего не понимают. — Парень улыбается совсем невинно и пожимает плечами. Отпрыски из состоятельных еврейских семей учатся в пансионах или интернатах, ведут светский образ жизни и рано или поздно вырастают космополитами с манерами достойнейших британцев. У Димы дядя алкоголик и любовь к искусству с тех самых пор, когда он сбегал из дома рисовать железную дорогу. Ненадежный век меняет их местами слишком резко.

***

— Вот уж этого я в толк не возьму, вашему ублюдочному брату все не нравится, а? Звонкая пощечина и на ее фоне спасительный звонок звучит приглушенно. Дима вздрагивает, меньше всего хочется, что бы Мирон его теперь заметил. Только у входа в класс он понимает, что оказывается бежал.