getto ławkowe

Если бедность многообразна, то богатство однотипно в самом своем пошлом проявление. Для старой интеллигенции университеты все еще считались чем - то престижным. Хотя, конечно, офицерская форма в новых реалиях ценилась куда больше. Евреев на потоке было мало, они держались особняком и редко разговаривали даже друг с другом. Дима встречается с ним на следующий день, и в шумной аудитории Мирон кажется лишней, неправдоподобно вписанной деталью. От черных кудрей остался неровный ежик, а глаза на фоне впалых скул напоминают синие блюдца. «Schwein» За спиной слышатся тихие смешки, но парень не оборачивается, смотрит прямо. Хинтер чувствует как по спине бегут мурашки. Взгляд этот сложно было бы описать, прямой из-под густых ресниц, он обжигал и пугал одновременно, слишком чужой. Дима нервно сглатывает. Берлин двадцатых по праву считался гомосексуальной столицей и их лето должно было остаться в нем, далеко — далеко от новых законов и запретов. Руки пробирает нервная дрожь, кажется, Федоров вот — вот проболтается, выдаст его грязный секрет всем. Так мерзко сосет под ложечкой, а горло сжимается от подступающей тошноты. Почему он молчит? Чья то тяжелая рука ложится на плечо. В собственном теле душно, тесно, сердце редкими ударами пульсирует в висках. — Wissen Sie, lieber Freund, von der Haupt Ähnlichkeit mit den östlichen Nachbarn? Всё замерло, как в глупом кинофильме, и эта тишина еще больше давит на грудь. Дима видит чужие нахальные улыбки и сам невольно скалиться. Нет, они никак не должны узнать, никак. Главное не смотреть. — Juden und Armenier verbrennen dasselbe? — Голос дрожит, громкий смех наблюдавших отдается в голове эхом. Диме хочется блевать. — Вы — Мирон говорит тихо и от того зловеще — знакомы, видимо, с евреями только по казенным хрестоматиям и считаете более близкое знакомство с ними, поскольку оно опровергает ваше мнение, излишним. — Да — твердо возразил резко вклинившийся в разговор коренастый парень, слывший в группе за заводилу — и дальнейшее сближение с вашим паршивым народом, для любого уважающего себя немца то же, что искупаться в помоях. — Так где были вы с вашими достоинствами истинного немца, когда десять месяцев тому назад кровожадные толпы с цветными тряпками перли по улицам Берлина, толпы так называемых людей, по кровожадности и тупости своей недостойные сравнения со стадом диких скотов. — Федоров как - то резко побледнел, стоя почти вплотную, он смотрел с пронзительной ненавистью и тяжело дышал. — Где же вы были, когда эти твари разрушали ваш город? "Сейчас он его ударит" пронеслось в голове, но в глазах резко вспыхнул испуг, Мирон отдернул руку и вылетел за дверь. И в ту же самую секунду, когда все бросились друг к другу, взволнованно обсуждая случившееся, Дима аккуратно выскользнул в коридор. Мысли были лишь об одном — как могло произойти, что Мирон погиб? То, что он погиб, было очевидно, потому что как только эта история дойдет до вышестоящих, а она обязательно дойдет, еврейский вопрос и так стоял слишком остро, спецсовет, конечно, единогласно выбросит его с волчьим паспортом. И именно сейчас Хинтера особенно остро тянуло к нему, это не жалость, чисто человеческое сочувствие. Два этажа вниз, ученический корпус. Парень сидел спиной на ступеньках, мышцы его были напряжены, но выступающие лопатки делали позу до странного покорной. Дима подошел тихо, и убедившись, что на лестнице пусто, присел рядом, говорить было нечего да и незачем. Хинтер аккуратно проводит рукой по колким волосам и этот жест кажется таким правильным и привычным, что мысли путаются. — Дим? И от этого «Дим» становится по-особенному приятно. Пальцы сжимаются на загривке, Хинтер дергает почти резко, поворачивая лицо к себе, глаза в глаза. — Что, не противно тебе в помоях купаться, а, уважающий себя блять немец? — Мне может тебя еще на фокстрот пригласить? — голос звучит грубее, чем Дима этого хотел, но Мирон лишь хрипло смеется, закрывая глаза. Хинтер чувствует его тепло сквозь тонкую ткань свитера, за столько лет впервые так близко, что можно услышать короткие вздохи, и странная нежность от этого разливается по всему телу. Он опускает руку, сплетая мизинцы, и Федоров вздрагивает, но не отстраняется. Два раза гулко пробили часы, и где то поблизости послышались шаги. Мирон сидел все так же, лишь положив голову на чужое плечо. Когда на лестничной площадки показались длинноватые тени, Дима дернул плечом, качнув лицо парня, которое и закрытыми глазами и бледностью своею, походило на гипсовую маску.