getto ławkowe

— Так и знал что тебя это заинтересует, даже просил чуть подождать, впрочем… Ты что бежал? Дима не отвечает, конечно бежал, слишком хорошо знает, чем обычно заканчиваются эти опросы. Именно опросы, а не допросы: конечно пока это лишь «интернированные лица», «иноагенты», обвинения им еще не предъявлены. Но вот методы добычи информации мало чем отличались от допросов, со всей тяжестью и по законам военного времени. Приглушенный зеленый свет, узкие, бесконечно длинные коридоры. Перед массивной железной дверью парень тормозит, прислушивается. Ни голосов, ни всхлипов, ничего, лишь за спиной слышатся чужие быстрые шаги. Хинтер толкает дверь и сердце пропускает пару ударов, слишком невозможно сейчас застать его таким же как в первую встречу у колледжа, зажатым, злым и беспомощным. Сначала не видно ничего, кроме маленького зарешеченного окошка у самого потолка — единственного источника света. В комнате пятеро, все, кажется, из офицеров, их коричневые рубашки неприятным холодком откликаются в воспаленном мозгу. Он переводит взгляд на заключённых и тут же с шумом выдыхает. Две пары напуганных, совсем незнакомых усталых глаз. Незнакомых. Значит это лишь глупая шутка судьбы, значит пока Мирон в безопасности, целый и невредимый, но странное чувство тревоги нарастает лишь сильнее. — Печаталось с целью распространение?! Кто приносил исходники? Скрученные перед грудью руки ужасно белые, как у покойников, на шее, лбу и переносице застыли капельки пота. Дима видит как у одного из них нервно вздрагивает разбитая губа и с отвращением отворачивается. Хочется уйти, свернуть обратно к Федорову и увидеть его сонного, а может быть раздражённого или обиженного, главное, что живого. Глухой удар, за ним — тихий всхлип, мышиная возня. Мелко дрожат руки. Хинтер чувствует на себе пристальный, изучающий взгляд знакомого и нервно сглатывает. Откуда — то слышится вой собаки, протяжный, тоскливый. Такой, что до костей пробирает, задевая потаённые, детские страхи. И Дима не выдерживает, срывается к выходу под шипение свинца, уже на пороге чувствуя приторный запах жженой кожи. Вслед за ним на улицу выбегает и знакомый, тянет за руку, останавливая. — Димочка, а я даже не знал, что ты у нас такой нежный мальчик. Настоящая дама. — Блять да иди ты. Дима даже огрызается как то потерянно, все его мысли далеко. Но насмешливая улыбка на лице парня резко бледнеет, он силой тянет на себя и шипит почти в самое ухо. — Не считаешь же ты всех вокруг дураками, а? — Что? — Хинтер хмурится, сердце бьётся быстро — быстро и он испуганно одёргивает руку. Резко разворачивается, прибавляет в шаге. Всё путалось, смешивалось, день этот был слишком тяжким и долгим, какими порой бывают реалистичные кошмары, не сбежать не вздохнуть. В груди щемит и всё напряжение последнего времени наваливается с новой силой. — Да про твои еврейские похождения уже вся партия говорит. Эй! У Мирона открыто, он кажется не удивляется появлению Димы, лишь синяки под глазами выдают неспокойную ночку. — Я хотел зайти ближе к вечеру. — Голос уставший, но спокойный и от этого Хинтер невольно улыбается. — Зачем? Мирон немного растеряно пожимает плечами. — Как будто не знаешь. Да ладно новости быстро распространяются, не кокетничай. — Он молчит как бы обдумывая стоит ли продолжать. — В общем уезжаю я, смысла нет оставаться. — И выдыхает так будто каждое слово даётся ему с трудом. Дима подходит ближе, с опаской касается чужой руки. Конечно всё к этому и шло, конечно так безопасней, а вообще стоило и раньше, но от собственных убеждений не легче. Еще одна догадка пугает. — У тебя было что — то запрещенное? И сам же понимает что было. Федоров не из тех кто отмалчиваться будет, он первый и грудью на баррикады. Тут и обостренное чувство справедливости, что в нежной юности как нельзя сильно, и характер, на книжках о французских революциях взращенный и несправедливостью собственной жизни закалённый. Конечно было, другой вопрос мог ли кто — то об этом рассказать. — Да.— Он мотает рукой на чемодан у стены. — Парень из университета принес, сказал что одежда, а я проверил. Наверху и вправду рубашки всякие, а внизу книг десять — пятнадцать из списка. Ну его сегодня и взяли. Я до последнего уверен был что не успею, за мной придут. Это всё ты, да? Дима обнимает бережно, сквозь рубашку мягко поглаживает лопатки и чувствует как часто начинает биться чужое сердце. Хочется сжать его руки до боли, так что бы хотя бы этим выразить всё то что он не смог никогда бы сказать вслух, оставить с собой и навсегда. Он целует сухие губы, быстро и крепко. Такие поцелуи в дурных книгах и глупых, дорожных романах называют «иступленными» — то есть «Он покрывал её лицо и шею иступленными поцелуями», пишут обычно и на этом ограничиваются. Но на самом деле в них было что-то большее — в них был страх, переходящий в агрессию. Он действительно целовал его куда попало: в губы, в шею, глаза и щёки. Времени слишком мало. Люди разбегаются, и они с Мироном, конечно, не исключение. Разбегаются и бомбочкой с крыши. — Уйди, пожалуйста. На улице холодно, темно и грязно. Дима узнаёт о том что Мирон уехал только утром следующего дня. Думать было нечего, путь эмиграции привычный — Франция, Бельгия, Голландия. Сейчас, лёжа на полу, парень вдыхает воздух полной грудью, и на секунду мерещится, будто он пахнет свежим кофе и табаком Мирона. Закрывает глаза, надеясь раствориться в этом мимолётном самообмане, не выходит. Лишь внизу живота, что-то неприятно скручивается в тугой узел. Этот месяц он провёл почти как труп. «Это всё ты, да?» На следующем съезде партии Диме выдают коричневую рубашку. Как полагается официально и торжественно, с банкетом на семьдесят человек и аккомпанементом Роберта Штольца. И Диме смешно, право же смешно. Как сильно он противился, как сильно боялся и с какой легкостью сейчас принимает. Подлец человек ко всему привыкает. Рубашку выдает лично Виктор Лютце, смотрит слегка насмешливо, и после поздравлений отводит в сторону. Ордена на груди его приятно побрякивают и Хинтер думает, что в каком то смысле ему нравится их «высший свет». — Я рад, что вы, Дмитрий, одумались. Минутные увлечения это конечно совсем не плохо, дело молодых. Но вот партнеров лучше тщательнее выбирать, из равных, ведь сами подумайте до чего абсурдно. Голос дружелюбный и даже какой-то ласковый, что окончательно сбивает. Дима смотрит растерянно, и неприятный холодок прошибает все тело. Виктор кажется замечает, хрипло смеется и закашлявшись, покручивая в руках трубочный тампер, на манер чёток. — Ну вы же не думали, что можно в элитные войска набирать абы кого. Вот и за вами мы немного… — Шпионили. — Осознание неприятно бьет по мозгам и до глупого сильно хочется плакать. — Ну зачем так грубо, присматривали. Да и хорошо что он сам уехал, а то сами понимаете. Дима, кажется уже не слышит. Мирон в эмиграции пишет много, в основном лирику на родном, русском, порой, впрочем, даже печатается. Хинтер видел уже позже, намного позже его последнюю фотокарточку. Сидит у камина, прихлебывает черный кофе, курит тонкую папироску. Мирон очень бледен — от усталости, от вина. Концы губ — опущены. Ключицы резко выдаются, глаза глядят холодно и неподвижно, точно не видят окружающего. В тот день когда началась война Фёдоров Мирон Янович кинулся в реку. Был вечер, фонари в то время не зажигались и удержать его было некому. Тела не нашли, может быть, и не искали. Кому была охота шарить в ледяной воде, ради неизвестного поэта. Впрочем, потом и река стала. Дима до фронта не дошёл. Гулял много, дрался, в общем «дышал жизнью», а в последний раз его видели в книжном, покупал Фридриха Хеббеля и, кажется, был абсолютном счастливым. Застрелился на скамье, в «черных» районах. Иногда сотрудники СС отказывались участвовать в расправах с невиновными, хотя такой отказ означал смертельную угрозу для самого сотрудника. Насколько это было самоубийство спорили потом немногие, спорили, а потом и они окончательно забыли. Не до того было.