getto ławkowe

Старая трубка мундштука отдаёт гарью. Мирон курит в затяг, с непривычки заходится рваным удушливым кашлем и неловко стряхивает пепел на прожженный ковёр. Там же помятая зачётная книжка. Отчислили его дня два назад, может три, мысли путаются и всё чаще возвращаются к Диме. Вообще неизвестно что именно Мирона так поразило в тот вечер, то что Хинтер в случае войны отправился бы на фронт он понимал с самого начала, так почему бы не начать свою службу чуть раньше, разве есть тут какая нечестность? Дима не рассказал об этом самостоятельно, Дима спрашивал про антифашистские кружки. Да мало ли почему, не подозревает же он его на самом деле в чем то… подобном, а даже если и так, не донесет же он. Федоров смеется собственным мыслям. А почему бы ему и не донести, разве Мирон знает такого Хинтера? Парень невольно дергается от настойчивого стука в дверь. Было еще темно и в тишине упрямая дробь вызывала тревогу. Но на пороге университетский знакомый, тоже еврей. Он кажется не бывало возбужденным и почему-то растерянным, темные вихри волос смешно прилипали к вспотевшему лбу и он то и дело поправлял их тыльной стороной ладони. — Я не разбудил? Вообще — то я по делу и очень быстро. Зайду? Мирон утвердительно качает головой и отчего-то хмурится. В задымленной маленькой комнате гость кашляет и достает платок, но после помедлив все же убирает в карман. Только теперь Фёдоров замечает у него в руках кладь. — Не знал что ты куришь, да еще и с утра пораньше. — Уезжаешь? — Парень кивает на чемодан, располагаясь в кресле неподалёку. — А да — Он виновато улыбается — Я думал съездить в Гамбург на месяц, впрочем, может чуть больше, там мать и сестра. Думал оставить у тебя его — Он потряс потрепанным чемоданом, снова улыбаясь. — Я в общем не против, но что там? — Да вещи старые и мелочёвка всякая, так ничего особенного. Мирон невольно напрягся, вспомнив недавние мысли о Хинтере. Они почти не общались в университете и за его стенами, а это появление было по меньшей мере странным, к тому же в таком часу. Однако вполне возможно что никого другого у него и не осталось. Время сейчас такое.

***

Контора заставляла побегать с бумажками да поручениями. Готовилось нечто глобальное, общие сборы проводились всё реже, Виктор не вдавался в планы партии и всё больше на фоне кривого света тусклой свечи выделялись его тёмные мешки под глазами. Это нагоняло мистики на всех присутствующих и с мрачным предчувствием, что нервировало и волновало по ночам, они выходили уверенными в близлежащем начале конца. Теперь же их почти всё время гоняли с мелкими поручениями, что Диму конкретно раздражало. Не то что бы он хотел и стремился работать на благо партии, в которую как член съездов, конечно, вступил, но проникнуться идеями так и не смог. Однако работа посыльного не только пробуждала в нем неприятные воспоминания о своей школьной подработке, но и заставляло убивать время в долгих очередях к не проветриваемым кабинетам. Поэтому когда Лютце лично попросил передать письмо начальнику конторы долго отнекивался, но всё же пошёл, лишние подозрения вызывать было ни к чему. Здание располагалось в центре оживленной улицы и вмещало в себя четыре этажа, отданные под кабинеты, почтовые отделения и предприятия мелких лавочников. Дверь в самую контору была настежь отворена. Дима вошел и остановился в прихожей. -Чего тебе? — Аккуратного вида мужчина, что отвечал за порядок, остановил его у лестницы и оглядел, впрочем, без всякого любопытства. Хинтер показал направление, что было вклеено прямо на почтовый конверт. — Ступайте туда, к письмоводителю. — Ткнул вперед пальцем мужчина, показывая на самую последнюю комнату. Зайдя Дима невольно поморщился, в тесной, набитой людьми приемной душно, и в этой духоте запах свежей краски как то по особенному въедался, кружил голову. Он сунул письмоводителю свой конверт. Тот мельком взглянул на него, сказал: «подождите» и продолжил заниматься бумагами. Что означало что ждать придётся действительно долго. Хинтер присел рядом с багровой дамой, о чем, впрочем, быстро пожалел, от резкого запаха духов быстро разболелась голова. Первые минут пятнадцать прошли в разглядывание больших мутных настенных часов, дамы с собачкой напротив, письмоводителя и снова дамы. Общее уныние дополняла бившаяся в оконное стекло муха. Дима потрепал в руках конверт. Письмо было срочным и верно очень приватным, никаких подписей, лишь инициалы. Он приоткрыл уголок, и аккуратно поддел свежий сургуч, так чтобы он не расклеился окончательно, но можно было увидеть часть текста. Всего пару слов, но парень замирает. «Erste Reinigung» О какой именно «уборке» была речь Хинтер понимал слишком хорошо. Он старался прицепиться к чему-нибудь и думать о совершенно постороннем, но не заметил как начал нервно трясти ногой. Беспокойство нарастало с каждой минутой, Дима резко осознал, что в этом заполненном людьми здании, а может быть и целом городе нет действительно того человека, что испытывал бы подлинный стыд. Не за мелкие проступки и вранье, а за тот механизм, что запустился давным-давно и готов был перейти ту самую черту. Но и сам он, разве был честен в этом? Разве не было это чувство лишь страхом за одного дорогого ему человека? По спине пробежал неприятный холодок. Его зовут, на пороге начальник конторы, пожилой, грузный мужчина, впрочем, не без как бы заглядывающих, что называется, живых глаз. И Дима протягивает конверт, медлит и почему-то не уходит. Ноги не слушаются, кажется прямо сейчас он должен что — то спросить, но что не уверен. Про письмо, надо спросить про письмо, но это глупость, о том что он подсмотрел необходимо молчать. — Что — то еще? — Нет, извините, задумался. Он вылетает на оживленную улицу, мыслей много, они непослушны, но всё естество влечёт его в еврейские районы, успеть предупредить, увидеть. Дима толкает кого то в толпе, слышит раздраженный сигнал авто, но приходит в себя лишь у знакомой двери. И тут та решимость с которой он несся по городу, тот страх что подтолкнул его к Мирону сменяются неуверенностью. Стучит на пробу, потом сильнее и странная злоба на себя, на Мирона вскипает в голове так ярко, что от первого удара ботинком дверь жалостливо скрипит. Дима бьёт раз пять, мажет костяшками и снова пинает. — Сейчас полицайдинста позову! Ишь пьяни расплодилась. — Пожилая женщина — хозяйка, что сдавала квартиры, смотрит злобно и Дима тушуется. — А... Жильца нет, да? Старушонка смотрит странно сузив глаз, делает шаг назад, отрицательно кивает головой и Дима теряется окончательно. Лишь по пути к выходу слышит «сумасшедший» в спину и тихо ругается под нос. Необоснованный страх возвращается, конечно, Федоров мог просто уйти, да так скорее всего и было, по каким то своим важным еврейским делам, но если только представить… Ведь была же хоть малейшая вероятность… Дома на письменном столе записка написанная от руки, быстро и не совсем разборчиво, внизу подпись одного из постоянных участников их съездов. Дима колеблется, но всё же открывает. « Консьержка сказала что придешь ты не скоро, да и я спешу, надеюсь еще увидимся сегодня лично. В обед задержали пару еврейских студентов, там прокламации и прочая литература, говорят из кружка Edelweißpiraten. Подумал тебе будет интересно посмотреть на допрос. Твой Г. Н»