ей следовало остаться в Брокилоне

      Ещё тогда ей следовало забыть о своем Предназначении. Остаться в Брокилоне, вырасти в дриаду и, возможно, стать там счастливой вместе с Дара.       Было глупо думать, что она сможет все преодолеть. Что Геральту будет позволено защитить ее от боли, которую несёт в себе целый Континент. Она была жутко самонадеянной и циничной. Зачем искать ответы, приносящие один лишь страх?       Цири нужно было остаться в Брокилоне и никогда его не встречать.

***

      Геральт тащит ее прочь, застав как маленькую девочку на тренировочном поле, под смех собратьев.       Громче, и от того болезненнее, как думает она, над ними висит смех Эскеля. Он пришел на выступление позже всех, увидев лишь ее убогое падение, и теперь выдавливал издевательские реплики.       Она львёнок из Цинтры.       Ему бы следовало засунуть насмешки себе поглубже.       — Это было глупо, — рычит Геральт.       Он всегда рычит, пряча свое волнение, и это было бы трогательно, не думай Цири о другом.       — Я стану сильнее. Я должна стать сильнее, — перебивает она, шипя от наложенной повязки.       У нее было долгое путешествие. И в Каэр Морхен она принесла с собой одну истину, которая навсегда вырезана на сердце.       Физические раны заживают быстро, душевные — остаются с тобой до конца дней.       Геральт качает головой, находя это забавным. Когда-то он был таким же.       Нет, он остался таким и сейчас.       — Будет очень больно на этом пути.       — Нельзя стать сильной, избежав боли. Я уже поняла.

***

      Сердце колотится так сильно, что существует вероятность раздробленных ребер.       Геральт удерживает ревущего и вырывающегося Эскеля вдоль туловища, но это не помогает. Он дёргается, не давая Весемиру влить в себя отвар.       — Ну же, Эскель, прекрати, — Геральт выглядит до жути испуганным. — Цири, иди к себе.       Она с согласием качает головой, а потом, противоречивая, кидается к мужчинам, выхватывая у Весемира чашу.       — Пей, ну же, пей, — ладонь порхает над его волосами, то поглаживая, то с силой прижимая к столу. — Ты должен.       Эскель замолкает резко, глядит на нее с такой горечью, что лучше бы Цири родилась невидящей. Она чувствует, как собственные слезы стекают ему на лицо, и продолжает умолять.       — Я прошу, помоги нам спасти тебя.       Она приподнимает его голову, уловив нужный момент, и с нежностью, противоположной той силе, которую он сдерживает, вливает отвар.       — Спасибо, Эскель.       Цири укладывает его обратно, теперь двумя руками обхватывая лицо ведьмака. Кажется, потом будет стыдно и неловко. Но она подумает об этом ночью, когда все в крепости выдохнут спокойно.       — Все хорошо.       Силы оставляют обоих резко, и он закрывает глаза, не чувствуя, как она прижимается своим лбом к его.       — Все хорошо, Эскель.       Весемир мягко отстраняет ее, продолжая удерживать за плечи. Груз усталости висит над всеми, но сейчас это выглядит не так. Они чуть не потеряли брата: глупого, взбалмошного, которого ещё утром Геральт удерживал от очередной стычки с княжной.       И сейчас она спасла ему жизнь.

***

      Геральт практически на руках затаскивает ее в конуру, ставшую родной комнатой, и укладывает на кровать.       — Ты злишься?       Цири сонная и размякшая. Последние недели были настоящим адом, вот бы просто очутиться в бабушкиных объятиях.       — Нет. Ты все сделала правильно.       Ведьмак осторожно, сдерживая себя: то ли от проявления нежности, то ли от грубости, поправляет ее одеяло.       — Спи. Сегодня ты сохранила жизнь. Не расстрачивай понапрасну свою.       Она думает, что нет ничего геройского в ее шагах. Это было необходимо. Порывисто — да, но необходимо. Потому что она должна была доказать, что избалованная княжна исчезла вместе с королевством Цинтры. И она — та, кто существует сейчас, — не имеет с ней ничего общего.

***

      Выходить на завтрак откровенно трусливо.       Помогла ли она спасти его от смерти — да; но вывалила ли она почти перед всеми обитателями Каэр Морхена свои чувства, в которых скопились боль и горечь всех странствий, чувства, в которых она сама ещё не разобралась? — тоже да.       И последует ли за этим определенное молчание, а возможно и ряд насмешек?       О, она уверена.       Ведьмаки не благородные рыцари. Они не молчат, если хотят что-то сказать. Даже если это размажет ее по стенам.       — Идём.       Геральт с недюжинной силой вытаскивает ее, сопротивляющуюся как-то по-детски.       Цири будто бы опять шесть, бабушка запретила покидать замок, но ведь играть с детьми во дворе так весело. И она нарушает приказ, а теперь ждёт неминуемая расплата.       За все в жизни следует расплата.       О, как бы Цири хотела сейчас спрятаться. Бабушка, по крайней мере, никогда над ней не смеялась.       — Нужно поесть, — фыркает Геральт, хватая ее за руку.       Он ведёт их в общий зал, и сам навряд ли понимает ее состояние. Ведьмакам вообще бывает стыдно или неловко? Значит ли это, что и она должна вести себя так, будто ничего не было? И она не рыдала в три ручья, прижимая к своему лицу — его?       — Ты прав, — послушно кивает Цири, вырываясь из крепкой хватки. Лучше бы ей явиться с высоко поднятой головой, чем на прицепе. Она не ребенок, которого поймали за подглядыванием.       Больше нет.

***

      Ламберт замолкает, стоит им с Геральтом переступить невидимую черту главной залы. До этого он травит байки Койону, а молчаливый и бледный Эскель только улыбается.       О. Чтож, возможно её все же размажут по всем стенам. Будет крайне больно, но что эта боль значит?       Она и не думала, что Весемир разрешит ему так быстро приступить к прежнему образу жизни. Не дать отдохнуть хотя бы пару дней. (Она и не думала, что встретит его сегодня)       Геральт спокойно черпает себе похлёбку, поднимая на нее вопросительный взгляд.       Да.       Да.       Да.       Тишина, вновь нарастающее сердцебиение и ее шаги к Геральту, раздавшиеся чуть ли не громом.       — Спасибо, — она принимает чашку, тут же садясь спиной ко всем.       Спина — прямая и гордая, даёт ей нелепую мысль на защиту. Она точно не может сказать, от чего ей защищаться в самом безопасном месте, но это нужно.       Ей так это нужно, — быть защищённой. И Геральт помогает изо всех своих сил, опускаясь рядом, так, чтобы его бедра касались ее. Так, чтобы она ощутила молчаливую поддержку. Так, чтобы она знала, он все понимает, и он все ещё на ее стороне.       — Трисс сегодня будет здесь, — выкрикивает Ламберт.       Напряжение отступает, и теперь ложками стучат практически все. Наверное — все. Но Цири чувствует на себе пристальный взгляд, и навряд ли это сам Ламберт.       — Сделает тебя здоровым до конца, тупой ты осел. Вымотал все нервы, да и ладно, то мы — привыкшие, а княжне за что?       Цири хочет вскочить и надеть свою чашу на рыжую голову, только бы он замолчал. Конечно, Ламберт говорит без подтекста, потому что ведьмаки всегда говорят прямо. Но от этого не легче. Все, что сказано между строк, слышит она. И это бьёт по голове.       — Княжна, ты молодчина, не ожидал, — кажется ему действительно хочется ее ободрить, а не сделать все гораздо хуже.       Но хуже то и некуда.       — Сказал бы спасибо, осел!       Она думает, что с лёгкостью переживет отсутствие благодарности. Что Геральт уже сказал «спасибо» от лица всех собратьев. И что ей совершенно не нужно это. Потому что, он никогда не скажет ей что-то искренне, кроме слов раздражения и ненависти.       В этом их трагедия.       Геральт молча берет ее за руку и тащит к стойке с оружием. Он понимает все без просьб.

***

      Когда Трисс говорила, что это нормально — быть девушкой, Цири так хотела верить. Так хотела стать не только сильнее, но и старше, красивее, лучше.       Она вплетает в волосы несколько цветков и впервые за неделю принимает горячую ванну целиком. Королева Калантэ бы ужаснулась, видя, сколько грязи отваливается от принцессы.       Или рассмеялась бы, видя в ней себя. Бабушка нередко приезжала с битв буквально в чьих-то останках, и хотя Цири не разрешалось выходить в этот момент из покоев, она подглядывала. И уже тогда знала, что война войне рознь.       — Ох, ваше величество.       Ламберт с Койоном издевательски делают попытку поклониться, и это опять бьёт по голове. Интересно, у нее вообще осталось хоть одно живое место, по которому не прилетало? Или этот год унес ее счастье на веки вечные?       Цири хочет фыркнуть, сложить руки на груди и заметить, что при любом дворе их бы выпороли за такой ужасный реверанс, но не может. Ловит хмурый взгляд Эскеля, который направлен в стол, и хочет сбежать.       Он будто бы не поддерживает их, но и не защищает ее.       Словно она вообще несуществующий объект, который недостоин его внимания. Вообще какого-то внимания.       Цири выбегает, так и не позавтракав, по пути толкая Геральта. Сейчас она ненавидит его за обещание, что здесь безопасно.       Нет.       Безопасно было дома. С бабушкой. И в Брокилоне. Да даже одной было безопаснее.       В конце концов, ей хотя бы не разбивали сердце.