ей следовало остаться в Брокилоне

      Эскель появляется в крепости с громким кличем и нецензурной бранью. Не так, чтобы ее это тронуло. Больше нет. В конце концов, бабушка сама нередко пользовалась крепкими словечками, выходя из себя на придворных. Да и Мышовур однажды — раз или два, — позволил себе это.       Беспокоит другое.       Он не похож на других. Только не он.       Геральт, Весемир и даже Ламберт с Койоном, все они — выглядят так, будто годятся в отцы, и она это принимает. Без сопротивлений, потому что отца у нее никогда и не было.       Ведьмаки выдавливают самые ласковые улыбки, подкладывают в тарелку самые румяные кусочки и успокаивают тёплыми взглядами. Это расслабляет до такой степени, что появление Эскеля буквально выбивает из лёгких весь воздух.       Цири молчит, как выброшенная на берег рыба, и с жадностью, такой несвойственной ей сейчас, оглядывает его. Он такой… Молодой? Да, все сущие силы, по возрасту он мог бы подходить ей в роли суженного, а не в роли отца. Только не он.       А потом, когда Весемир шутливо высказывает замечание, скрывая свое беспокойство, она повторяет улыбки Ламберта и Геральта. Они же смеются, чем она хуже?       Кажется, для него это становится чем-то вроде пощёчины.       — А ты ещё кто такая?       Его лицо так близко, что хочется выплеснуть всю набранную жидкость, только бы прекратить этот смущающий момент.       Эскель смотрит пристально, приподнимая брови, будто видит диковинную зверюшку. Таким взглядом бабушка осматривала провинившихся солдат, перед тем, как их высечь. О, она бы не хотела быть выпоротой им.       У него такие ужасные шрамы, что это завораживает. Ее так сильно завлекают страшные зрелища, она, наверное, тронулась умом, когда Цинтра пала.       — Княжна Цирилла, из Цинтры, — копирует Калантэ полностью. Тот же голос, выражение лица и откинутые назад плечи. Это легче, чем выдать истинное положение дел и опозориться перед всеми. — Приятно познакомиться.       Эскель отступает так резко, будто и не был никогда в пределе ее окружения. Больше не смотрит. Ни единого взгляда за обед.       Ей тоже стоило бы отвести пристальное внимание от прядки кудрявых волос, что разрезала его лицо надвое.

***

      Геральт наказывает остаться в лаборатории, вместе с Трисс изучать пока непонятные формулировки, и быть хорошей девочкой. Он прямо так и говорит, и Цири уверена, что никто из них никогда не общался с детьми.       Он говорит, что идёт тренироваться с Эскелем, и что его пора бы привести в форму, а то совсем размяк.       Цири дёргается, будто от сильного удара, тут же пряча от ведьмака свое лицо. Выражение на нем ему точно не понравится.       Магичка смотрит понимающе, стоит Геральту покинуть их.       — Я смотрю на него также, как ты смотришь на Геральта? — будто бы равнодушно интересуется Цири.       — Ты делаешь это гораздо заметнее, девочка.       Трисс ободряюще улыбается, а в глазах полная безнадёга и тоска. О, Цири бы никогда на свете не хотела оставаться с такой тоской один на один.       — И он знает?       — Наверняка. Или не знает вовсе. Они тут все бесчувственные палки, а может, просто хотят такими казаться.       — Лучше бы были, а не казались, — в сердцах шипит Цири. И правда, это было бы намного лучше. Тогда надежда просто пройдет, и не оставит никакого следа в ее жизни.       — Толки, пока не дадут сок, — меняет тему Трисс.       Цири долбит пестиком так, что ступу чуть не разносит в щепки. Кажется, вымещать гнев физически — очень лёгкий способ забыться. Хотя бы на жалкие минуты.

***

      Она чувствует, как сердце сдавливает тисками, когда понимает, что видела в тот вечер.       В главной зале были не просто девушки из борделя, нет. Там был практически сломленный Эскель, которому было больно.       Он все время чувствовал боль, выплескивая ее агрессией и какой-то ненавистью. Ему ведь даже не за что ее ненавидеть.       Цири отдала бы многое, чтобы он понял — никто не виноват, что их детские годы были разными. И никто тоже не виноват, что сейчас их судьбы сплелись, образуя одну боль на всех. Словно одна система жизни — проклятый Каэр Морхен с его обитателями.       Она ищет себя в библиотеке, начиная громко чихать, тревожа десятилетнюю пыль.       — Ты невыносима.       Эскель появляется будто бы из ниоткуда, протягивая кусок ткани. Няньки в замке бы били ее по рукам до самой ночи, используй она такую грязную вещицу по назначению, но Цири плевать: она выхватывает у него платок, тут же вытирая нос.       — Бабушка говорила, что невыносимых женщин нет. Есть только слабые и трусливые мужчины.       Она отвечает отстраненно, все ещё дыша ртом, поэтому и гнусавит.       — Ты считаешь себя женщиной?       На самом деле, у него до безумия красивая улыбка. Искренняя — та, что не служит насмешкой. Очень широкая и теплая. Он сам сейчас весь теплый.       — Но я женщина, — хмурится Цири, рефлекторно убирая его платок в карман. Постирает и отдаст. Потом.       — Ты девчонка, по ошибке пережившая беды своих предков. Твоя бабка развязала войну и не смогла сберечь тебя, переложив ответственность на Геральта. Это, по-твоему, справедливо? Или это делает тебя женщиной, раз уж ты живёшь в крепости, полной мужчин?       Он больше не улыбается. Только смотрит с раздражением, и Цири не успевает понять, направленно ли оно на нее или это кара самого себя: за то, что опять обвиняет её во всех грехах.       — Знаешь. Боль не дает тебе оправдания вести себя так.       Она отворачивается, снова возвращаясь к книгам, и перестает обращать всякое внимание на ведьмака.       — Я знаю, — шепот раздается прямо над ухом, заставляя ее вздрогнуть и, кажется, отдернуть пальцы от листов.       Цири паникует, когда талию обхватывают горячие, действительно, очень-очень горячие руки, потому что она не готова вести стычку в таких условиях. Он будто нарушает все правила, прекрасно зная, что увидь кто их сейчас, и Геральт мгновенно оторвёт чьи-то руки.       — Ты…прекрати, — удушающе говорит она, не делая никаких попыток вырваться. Как вообще можно вырваться из рук ведьмака? Она же не Трисс со своими могущественными силами.       — А если я этого не сделаю? Пожалуешься Геральту?       Он смеётся над ней. Всегда смеялся. Может быть, он что-то понял, и то, что происходит в данный момент, ее ошибка и просчет?       — Нет, я убью тебя сама, если придется, — шипит Цири.       — Я верю, Ваше Высочество.       Его голос звучит с придыханием, и через секунду ее уха касаются мягкие губы. Цири совсем не готова к такому повороту. Потому что одно дело — что-то чувствовать, и совсем другое — быть к этому готовой.       — Не надо, — выходит как-то даже жалобно. Его руки замирают, а потом все также продолжают скользить вверх-вниз, тормозя то у груди, то у противоположной округлости.       — Ну так какая ты тогда женщина, Княжна?       Цири уверена, что это очередной издевательский поступок, чтобы показать ее место. О Боги, она отдала бы все, чтобы иметь могущество Трисс или бабушки и, повернувшись, дать ему прямо по лицу.       — Испуганная девчонка, выросшая в тепличных условиях. Ты же не готова к этому… К тому, что сделало бы тебя женщиной.       Наверняка, Геральт уже ищет ее, чтобы убедиться, что она в порядке. Он точно убьет кого-то в этой комнате, и Цири не думает, что ей предназначена главная роль.       Может поэтому и стоит совершить то, что покажет ему — избалованной девчонки больше нет.       — Я не испуганная девочка, — она говорит громко, выделяя каждое слово, и резко дёргается, поворачиваясь к нему лицом.       Эскель приподнимает бровь, будто она его удивила, но на лице блуждает все та же насмешка.       — Больше нет, — продолжает она, делая полурывок вперёд, чтобы первой сделать то, на что способны они оба.       Теперь Геральт должен убить и ее тоже, наверное. Но Цири прижимается к его губам, думая, что это первый настоящий поцелуй в ее жизни. С ведьмаком. В полуразрушенной крепости, где замерзают даже ресницы.       Ее руки скользят наверх, к шее, а потом хватаются за волосы. Они будто произвольно хотят найти ту самую прядку, которая свисала в день их встречи.       Эскель отвечает осторожно, мигом теряя свой пыл, и это радует. Только на мгновение, ведь сейчас его грубость и смелость могли только помочь, а не навредить, как это происходило всегда.       Его руки больше не блуждают по телу, остановившись на талии, и ей становится понятно только одно: ведьмак не знал, что насмешка и издевательство перейдут в это.       Он же даже этого не хотел. Мог не хотеть. А Цири полезла. Сама. Как самая распутная девка на свете. Он уже успел мысленно сравнить ее с той самой, из борделя?       Цири резко отстраняется, пряча руки за спиной. Лицо наверняка красное, а губы распухшие. У него, по крайней мере, все так и выглядит. Если сюда кто-нибудь войдёт, все сразу станет понятно.       — Не говори Геральту, — шепчет она, думая, что помочь может только снег, который можно прижать к горящим ладоням.       На Эскеля страшно поднять даже взгляд, не говоря уже о продолжении разговора.       — Прости, — полным раскаяния голосом говорит Цирилла, мысленно умоляя его не смеяться. Только не сейчас. Она не переживет этого.       Но ведьмак молчит, и в этом молчании она покидает библиотеку.

***

      — Что-то происходит?       Геральт садится перед ней, обдавая свежим и ледяным запахом. Он опять тренировался на морозе, и это так влечет. Цири улыбается приветливо, вопросительно дёргая бровью.       — Я только что встретил Эскеля. Вы опять поругались, верно? Едва ты была упомянута в разговоре, он весь покрылся румянцем. Ты его разозлила?       — Я? Геральт… Твоему брату сколько лет? Как тебе? Разве я могу разозлить кого-то настолько взрослого и мудрого?       Цири улыбается уголками губ. Не так, чтобы это было неприятно, но под сердцем начинает жечь.       Бабушка твердила, что все мужчины мира будут хотеть ее поцеловать. Прикоснуться к ней. Стать ее парой и завоевать любовь принцессы Цинтры.       О, королева Калантэ явно была незнакома с ведьмаками. Точно не с одним из них.       — Цири…       — Геральт, мне здесь очень нравится, понимаешь? Я люблю проводить время с Трисс и Весемиром в лаборатории, слушать веселящие рассказы Ламберта перед сном, тренироваться с тобой и учиться новому. Я не хочу, чтобы кто-то разрушал это волшебство. Не нужно, пожалуйста.       Ведьмак глубоко вздыхает, но выглядит довольным. Это правда, им здесь хорошо. Зима закончится, и нужно будет искать что-то другое… Они останутся вдвоем против всего мира. Против Нильфгаарда, что намного страшнее. Сейчас лучше попытаться быть счастливыми. Хотя бы в малейшей степени.       — Просто уходи, когда он полезет со своими словами. И не слушай.       Он треплет ее по плечу, тут же обрывая душераздирающий разговор. Наверняка ему очень неловко. Растить девочку, ещё и королевского рода. Да, кто-то попал впросак, когда заявил о Праве Неожиданности.

***

      Когда они пересекаются в следующий раз, Цири совершенно не желает вести схватку. Она уставшая настолько, что ноги не слушаются, из последних сил таща свою обладательницу наверх, к комнатам.       — Тренировки с Геральтом — полное дерьмо, — говорит он, глядя непроницаемо. Будто бы она без этого смогла прочитать его эмоции.       — Да, как и слушать твои издевательства, — отвечает Цири, проходя мимо. Пару раз приходится ухватиться за стену, но она старается как можно быстрее закрыться в своей комнате.       — Ты делаешь успехи: и в том, и в том, Княжна, — внезапно произносит он.       Эскель резко приближается, заставляя ее испуганно взвизгнуть, когда подхватывает на руки.       — Не визжи, — недовольно фыркает он. — Если Геральт будет посыпать мне голову пеплом, я расскажу о твоих идиотских наклонностях. Поцелуи в библиотеке, как пример…       Цири послушно замолкает, кладя руки на его плечи.       Они останавливаются у ее покоев, и он с пинка открывает двери, затаскивая ношу.       — Не дёргайся, — предупреждает Эскель, опуская ее на живот, лицом в одеяло.       Он закрывает дверь, а потом начинает стягивать сапожки. За последние несколько дней, они доставили ей кучу неудобств и кровоточащих ран.       — Не княжеское это дело, — бурчит ведьмак, осторожно разматывая красную от крови ткань.       — Трисс дала лекарство для обработки, — шепчет Цири, все также утыкаясь в одеяло.       Эскель молчит. Он вообще сегодня не особенно разговорчив, и Цири не знает — радоваться или огорчаться.       Он с профессиональной осторожностью обрабатывает раны, вновь обматывая их чистой повязкой. Цири готова снова его поцеловать, только бы не делать все это самой.       — Попытайся расслабить мышцы, — внезапно говорит он и это кажется серьезным заявлением, а не очередной порцией сарказма.       Цири послушно вытягивается, пытаясь расслабиться. Конечно, это последнее, что она готова сделать в его присутствие.       — Может быть больно.       Она бы ахнула от неожиданности: то ли его заботливых слов, то ли мягких и умелых прикосновений к лодыжкам.       — Совсем не больно, — шепчет она, стыдливо жмурясь. Да все это вообще было далеко от понятия боли.       Эскель хмыкает, продолжая массировать уставшие ноги. Его руки не переходят ту черту, где можно завопить и потребовать не порочить честь. Он будто знает, что и когда можно использовать.       Цири все так же стыдливо думает, что если он такой со своими женщинами, нет никакой загадки, почему они пришли сюда в тот вечер. И почему вообще шли за ним.       Она настолько расслабляется, что из уст, при каком-то особо хитром движении, вылетает полный наслаждения стон.       Руки, только что уверенно движущиеся, тут же замирают, и она слышит тяжёлый вздох.       — Прости, — шепчет Цири. — Я случайно.       Эскель не отвечает, будто бы старается что-то скрыть, и на мгновение это пугает.       Она быстро поворачивает голову, тут же громко сглатывая. Боги, у него такие потемневшие глаза. Она опять совершила ошибку и он злится? Это должно когда-нибудь закончится? Почему их отношения с остальными ведьмаками не похожи на разверзнутую пропасть, в которую она летит с большой скоростью.       — Эскель, — очень тихо даже для шёпота зовёт она. — Я сделала что-то не то, да?       Он будто отмирает, тут же закрывая глаза, и глубоко дышит. Цири ничего не остаётся, как сесть рядом, практически соприкасаясь носами, но она и правду переживает.       — Ты издеваешься?       Эскель спрашивает это с такой дикой тоской, что она мигом чувствует себя виноватой за все их стычки.       — Нет, прости, я не хотела опять все испортить, я…       Он закрывает ей рот одним только движением губ, и кажется, что это лучший способ на свете.       Руки опять непроизвольно скользят вверх, и ей приходится встать на колени, чтобы возвышаться и полностью зарыться в волосах.       Цири думает, что ей следовало остаться в Брокилоне и никогда его не встречать.       Потому что она точно знает: если он прекратит все это, выставляя очередной насмешкой, она не выдержит. Точно не выдержит.       Только не в этот раз.