ταραχή

- Вы уже не злитесь? Не злитесь? Рад, что все разрешилось. Маврикий Николаевич с Лизаветой Николаевной вечером у губернатора быть обещали, а он, кстати, "светлую личность" мне сегодня показывал. Впрочем, если вы не хотите, то не будем о наших. Петр Степанович с удивлением обнаружил что Николай Всеволодович не сел за стол, не игнорировал его по обыкновению, а напротив очень внимательно смотрел на него. Будто следил или выжидал. Последнее слово вдруг как-то потухло на полуслоге. Ставрогин сделал шаг вперёд, приближаясь. Верховенский замер. Тишина вокруг стояла оглушающая. Медленно, Николай Всеволодович протянул руку и провел подушечкой пальца по его нижней губе, скользнул по верхней, и задержался в уголке рта. Петр Степанович был настолько поражен происходящим, что ему казалось будто он забрел в сон. Или и в самом деле бредит. Ставрогин наклонился близко-близко, так что их губы почти касались и прошептал: - Знаете ли вы как это притягивает? Когда вы так смотрите, так дрожите. Петр Степанович и не заметил как сухо стало в горле, — Зачем вы? - прошептал он каким-то вздрагивающим голосом. Ставрогин смотрел, и в глазах его лихорадочно блестели нетерпение, любопытство, триумф. Верховенский тщетно попытался сглотнуть горечь, полынью разлившейся в горле. - Вы смеетесь. Вы, разумеется, можете меня презирать, сколько угодно, если вам так смешно. Но все таки лучше без этого, не так ли? Он отвернулся и попытался уйти. Несмотря на то, что мысли его метались и рвались, — провалиться сквозь землю, убежать как можно дальше, сесть на поезд, — двигался он медленно, словно тело его вдруг стало очень тяжелым. Ставрогин резко ударил кулаком в стену, заставив его вздрогнуть. - Сбегаете? А говорили что я вам надобен. Говорили, что меня все боятся. И вы боитесь? - его улыбка стала кривой. Петр Степанович прищурился. Ставрогин схватил его за шею, заставляя поднять голову, — Петр Степанович выхватил револьвер. - Посмотрите на меня покорно и ласково, или стреляйте. Поразите меня пулей прямо в сердце. Они смотрели в глаза друг другу. Ставрогин ладонью ощущал как трясло Верховенского, словно электрические разряды проходили через его тело. - Вас пожалуй ладьей не заманишь, — обреченно усмехнулся он, — Хотите социально-романтический предлог? Чтобы я вашим Иваном Царевичем был? Пётр Степанович недоуменно поднял брови. - К чорту! - резко разжав хватку, Ставрогин отступил к окну. Какое-то темное отчаяние поглотило его. - Не знаю, — признался он тихо, и пустой взгляд его замер на столе, — откуда оно все явилось совсем готовое? Знаете, это оттого, что во мне душа паука. Это значит, что все уже давно зародилось и лежало в развратном сердце моем, в желании моем лежало, но сердце еще стыдилось на яву, и ум не смел еще представить что-нибудь подобное сознательно. Петр Степанович осторожно приблизился. Сердце его колотилось так громко, что едва не заглушало слова Ставрогина. - Николай Всеволодович, вы…, — он не знал как выразить это чувство, были ли для него слова не исковерканные, не усталые, не истертые. - Я, — Ставрогин, тяжело дыша, посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его стояла влага. - Из-за чего вы себя терзаете? Я ведь ваш, ваш! Схватив его руки, Петр Степанович прижал их к своим губам. Не насмешка была в его действиях, не презрение, не пустое желание. - Какая к чорта ладья, какой предлог...и никакой вы не паук! - затараторил он. Ставрогин медленно отодвинул ладони, оставляя кровавый след на его губах. - А вам идет чужая кровь, — задумчиво протянул он. - Мой. При этих словах сердце Петра Степановича загорелось и забилось, будто испуганное, он порывисто схватил Николая Всеволодовича за левый рукав и прижался к его губам.