Я сидел у окна, за окном осина, я любил немногих, однако сильно...

      Я сижу у окна, за окном осина, я любил немногих, однако сильно

      Роман

Никто не становится хорошим плохим человеком случайно

Платон

      1.       

Август — астры,

Август — звезды,

Август — грозди

Винограда и рябины

Ржавой — август!

Месяц поздних поцелуев,

Поздних роз и молний поздних!

Ливней звездных —

Август!

      

Марина Цветаева

      Вера перетаптывалась с ноги на ноги.       Трибуны шумели! И этот душераздирающий шум (он так сильно действовал на нервы) вводил Веру Николаевну Волконскую в транс… в предпаническое состояние. Желание победить, страх проиграть, азарт и злость бурлили, смешиваясь друг с другом, в крови девушки, и руки начинали дрожать. Дрожь усиливалась. Тоненькие синие вены узорами утопали в теле Веры, и сейчас, когда она так резко побледнела, все эти узоры можно было увидеть, разглядеть и даже потрогать.       Сколько она играла? Пять лет она уже выходит на это поле под шум трибун, и каждый раз, как первый. Ей было страшно и хотелось убежать, плюнуть на все и переждать время игры где-то в недрах школы.       Вера сильно ущипнула себя за руку и скривилась от боли, со злостью, а значит, с самой большой силой ударила себя руками по бёдрам и опустилась до икр, подпрыгнула, упала на землю, отжалась, снова подпрыгнула, снова упала на землю, снова отжалась.       Нужно было сосредоточиться на предстоящей игре, но Вера никак не могла этого сделать: мысли скакали в её голове. Одна мысль на другую, другая на одну… ей хотелось зажмуриться, выдрать себе глаза, чтобы боль помешала думать, ей хотелось влететь в стенку, чтобы в ее голове не всплывали обрывки воспоминаний, а они, как на зло, всплывали, крутились в ее голове и тянули с собой… на дно…       Заседание, брат, КГБэшники. Заседание, брат, КГБэшники. Заседание, брат, КГБэшники.       Хотелось кричать. Но Вера стояла перед выходом на поле, переминалась с ноги на ногу и ждала свистка.       А в голове скакали мысли… всё ещё…       Мрачные стены Большого дома давили на стенки сосудов, и сердце стучало не в груди, а в черепной коробке. Стучало и оглушало. Вера была одета как на праздник. Но чёрный шёлк платьев говорил всем проходящим мимо, что они все (все, кто вошёл в это здание, в здание Большого дома) пришли на похороны. На похороны не Феди, а самих себя, своей родины, счастья. Вера стояла в углу залы и всё время поправляла кудрявые волосы.       – Ваш брат допустил ошибку. Но я полагаю, что это произошло из-за его молодости. В этот период жизни мы все совершаем ошибки, главное, вовремя их исправить. Да, Вера Николаевна?       Секретарь ЦК КПСС смотрел на Веру Николаевну очень хитро, ему хотелось, чтобы она согласилась с его словами, а ей – заехать ему в лицо кулаком. Ни то, ни другое желание не сбылось, потому что Вера умела держать себя в руках и никогда не называла чёрное белым:       – Исправить – значит принять волю судьбы и опустить руки?       Секретарь ничего не ответил, только погладил Веру по голове и ушёл. А Вера продолжала стоять и не шевелилась. После хождения по тонкому льду нужно было перевести дыхание (собраться с силами для следующей схватки).       Вера пыталась услышать звук свистка, но, как она не старалась, ей не удавалось этого сделать.       Хотелось напиться, или закурить сигарету. Но всё-таки лучше напиться, чтобы снова начать радоваться (а лучше веселиться). И алкоголь поможет это сделать как никто лучше. Нужна только бутылка чего-то крепкого, бутылка чего-то сладкого и хорошая компания.       Мечты были прерваны. Свисток резко и неожиданно завизжал и оглушил всех, кто находился на стадионе и рядом: и игроков, и зрителей. Девчонки, стоящие за спиной Волконской, чуть продвигаясь вперёд (шажок за шажком), толкали (морально) Веру вперёд, и, поддаваясь их натиску, шатенка выглянула из тени раздевалки и наконец-то вышла на край поля. А дальше широким уверенным шагом (играть на публику всегда получалось лучше остального) вышла на середину, перекинула правую через древко метлы и взлетела. Темные волосы взметаются вверх, но тут же опускаются на худые плечи, покрытые тканью черной мантии, отличительным знаком Магии.       Почему она осталась одна? Почему она не была занята, не стояла в стороне? Почему она оказалась у брата в одиночестве? Дышать было нечем. В Ленинграде уже несколько дней подряд не переставая шел дождь, вместе с грязью и пылью прибивая к земле их шанс на нормальное будущее.       Федя хватает ее за руку крепко, стискивая нежную бледную кожу до синевы. Вера молчит. Она не хочет говорить брату, что ей больно. Потому что ему больнее. Федя смотрит внимательно, и Вера не знает, что он хочет в ней разглядеть, но почему-то ей кажется, что то, что надо в ней, он увидел. Он удовлетворенно улыбнулся, еле заметно оскаливаясь, как волк, и, повиснув на руках на решетке, начал раскачиваться из стороны в сторону.       – Ты бы ему понравилась, Верочка!       Кому?       Игра подчинила Волконскую. Кровь закипала… бурлила! Вот Вера принимает квоффл и, уворачиваясь от несущегося в нее бладжера, перебрасывает своему загонщику.       Сегодня игра была с задротами – так Волконская и ее компания называла каждого со специальности Наука, изучающих фундаментальные науки и помешанных на учебе.       – Верочка, – тихо тянет брат, так доверчиво на нее смотря, что от безысходности хочется кричать, – Верочка… а он прав…       Верочка не спрашивает, кто. Она и так знает, о ком идет речь. Грин-де-вальд прав. Вера всегда доверяла Феде, вот и сейчас должна довериться и кивнуть, но воздуха не хватает, ей хочется выбежать из здания и уйти. Вместе с ним. Вдвоем. Рассудок берет вверх. Желание кивнуть нет. Верит ли она?       – У него все получится, – Федя так уверенно и безумно это шепчет, что Веру начинает трясти. Она хочет плакать, но сейчас нельзя. Если она заплачет, то что останется Феде?       Повеситься.       В девушку врезается охотник из команды Науки, и она еле удерживается на метле, плотно сжимая губы и матерясь про себя. Вера принимает пас от Дмитрия и быстро летит к кольцам сегодняшних врагов; делая обманный маневр, отклоняясь в сторону, она замахивается и кидает квоффл. Вратарь, копируя ее движения, слишком поздно понимает планы охотницы и не успевает перехватить мяч. Счет открыт. Второй раз это не прокатит. Спасибо, и первого хватит!       Вера сжимает холодные пальцы брата в ответ и молчит. Сейчас говорить ничего не надо. Где же чертов дядя Петя? Почему она тут одна?       – Он изменит этот мир.       Трибуны взрываются радостным криком, некоторые вскакивают со своих мест, и скандируют ее имя. К Волконской подлетает Дима, что-то шепча, дает пять, и она улыбается.       Федю уводит конвой. Мракоборцы скалятся, и Вера хочет снять туфлю с правой ноги и врезать каблуком одному из них в глаз, чтобы тот вытек и на самодовольной роже ублюдка появилось чувство боли.       Но сейчас не время. Сейчас нельзя. Можно будет когда-нибудь потом.       Дядя Петя стоит ни жив ни мертв, провожая взглядом единственного сына, которого больше никогда не увидит. Министр смотрит на нее своим хитрым взглядом, говорит о том, что все ошибки случаются из-за неопытности и юношества. Вера думает о том, откуда, черт возьми, он знает ее имя. А Федя улыбается, выходя из зала, кидает на нее прощальный взгляд и думает, что увидел в ней то, что хотел, то, что им нужно. А это значит, что и он увидит!       Отец молчит. Вера тоже. Она не хочет сжимать его руку, чтобы трансгрессировать. Вера хочет к Феде. Федя в тюрьме. Они больше его никогда не увидят. Душу скребут кошки, сердце болезненно сжимается, разрываясь на кусочки. И Вера думает, что увидела в себе то, что разглядел в ней Федя.       Вера играла в квиддич с детства; с отцом они по вечерам брали метлы и втайне от матери уходили на поляну, что была за несколько километров от их дома. По пути они разговаривали, князь много шутил, порой не смешно, но Вера каждый раз заливалась хохотом так, что болели ребра. Ее отец пародировал разных людей. Дядю Петю, мать, деда, Гитлера, Сталина или Ленина. Делал он это так комично и естественно, что даже самые обычные фразы заставляли ее сгибаться пополам. Это было детство – самая беззаботная и счастливая пора жизни. Потом Вера играла с Шаляпиным, Димой, он всегда посещал все приемы, которые устраивала ее семья. В вечерней одежде они тайком стаскивали из подвала метлы, Волконская сбрасывала туфли на высоком каблуке, и босиком медленно брела вслед за своим другом, который постоянно утверждал, что знает более короткий путь на ту саму поляну и постоянно заводил ее не туда. Лететь она отказывалась категорически: пешком было атмосфернее. Иногда Вера играла с Федей, которого они больше никогда не увидят, и никогда не выигрывала, потому что он был членом сборной России по квиддичу, был тем, кто подавал большие надежда, был гордостью, а сейчас гнил в Петропавловской.       – Ты куда смотришь, дура?! – зло прокричала Волконская.       Катя на реплику своей подруги рассмеялась и показала фак.       Вера знала, куда она так смотрела, что не заметила соперника. Там, на трибунах, наполненных разными приглашенными гостями, среди которых были представители известных княжеских родов, сидел ее жених. Красивый и молодой Петя Смутин – совершенно обычный парень, закончивший Колдовстворец несколько лет назад и сейчас подающий хорошие надежды в работе в партии коммунистов. Он был из обычной рабочей семьи (не поэтом ли он подался в коммунисты?), никогда не посещал светских раутов и, кажется, даже не имел парадного костюма и черных туфель. Он – от слова «совершенно» – не вписывался в общий фон еще существующей в магической части страны дворянского общества. У него не было титула, денег, дорогой одежды и украшений, которые так любили напяливать на себя князья и княгини. Он сидел в простой, добытой на каком-нибудь базаре голубой рубашке и черных штанах. Наспех причесавшийся, схвативший тканевый рюкзачок, он побыстрее трансгрессировал, чтобы успеть на матч любимой девушки. Он сидел в середине высшего общества, через пару рядов от ее семьи, которая делала вид, что понятия не имеет, кто сидит за ними, он был белой вороной в этой стае, но стойко это выносил и улюлюкал тогда, когда Катя делала какие-то пасы.       – Нахуя ты ему нужна, с такими дырявыми руками! – прокричала Волконская, подлетая к охотнице и толкая ее в бок, вместе они устремились на свою сторону поля, где сейчас разыгрывалась очередная партия. Подруга обиженно зашипела и стрельнула своими глазками, невольно обращая взор опять к Пете, – Я тебя нахрен дисквалифицирую! Будешь сидеть вместе с этим придурком на трибунах, если желание трахаться затмевает тебе разум.       – Кто играть-то будет, а? – лениво отозвалась Литовская, ловко уворачиваясь от очередного летящего в нее бладжера.       Этот вопрос был действительно актуальным.       Играть было некому, потому что за два месяца своего капитанства Вера разогнала всех недобросовестных игроков. Она с замашками шулера перетасовывала карты, с опасением отмечая, что все меньше оставалось людей на ее и так небольшом факультете способных играть.       Команда Магии уже длительное время не выигрывала никаких матчей… ни с кем… не выигрывала даже с самыми отстойными игроками: прошлый капитан брал в команду своих друзей, многочисленных родственников (в России такое часто встречается – называется не бюрократия, а «моя семья») и не заботился об их уровне игры. Он выпустился. На его место пришла Вера и начала наводить порядок.       Квоффл опять был в ее руках. Резко разворачивая метлу, она устремилась к воротам противника, облетая сначала одного врага, потом второго, мастерски уворачиваясь от бладжера, что преследовал ее и никак не хотел отставать. На хвосте у нее висело несколько задротов, не желающих упускать возможность забрать мяч и отвалить от Веры, а поблизости не было никого, кто был бы готов принять от нее пас. «Ну, и где они все?» - пронеслось в ее голове, ровно в тот момент, когда противная до скрежета зубов блондинка врезалась в ее спину. Квоффл был упущен и вновь подхвачен уже этой мразью. Захотелось садануть ей по милой мордашке и выбить пару зубов, а потом с наслаждением наблюдать за ее физиономией, измазанной в ярко-алой крови, а лучше за ее падением с этой чертовой метлы и разбросанными по всему полю костями и кишками. Злость концентрировалась в руках горячей, разъедающей и вызывающей покалывание в пальцах кислотой. Крепче хватаясь за древко метлы, Вера набрала скорость и рванула за этой дрянью обратно на свою часть поля. Загонщики Магов перехватили бладжер и один из них со всей дури саданул битой по мячу, который, крутясь вокруг своей оси и издавая свист, прилетел прямо в цель. Квоффл, выпавший из рук той самой блондинки, подхватил Дима, и Вера, мельком бросив взгляд на мило парящего где-то в облаках и высматривавшего снитч восьмиклассника Сашу, приняла пас. Кольца противника с большой скоростью приближались, и Волконская подумала, что лучший способ попасть в цель - ударить с такой силы, что вратарь сам неосознанно забьет себе гол. Шатенка выхватила биту у летящего рядом своего загонщика и, размахнувшись, со всей дури залепила по мячу. Вратарь схватил его руками, но по инерции отклонился назад и выпустил квоффл, закидывая его в третье, самое маленькое, и самое любимое Верино кольцо. Гол! Трибуны, на минуту замолчавшие в ожидании, взрываются бурными аплодисментами и криками, а Волконская, опуская биту, расслабляется и расплывается в улыбке.       Но что-то было не так. Сердце предательски дрогнуло. Воздух превратился в углекислый газ и никак нельзя было сделать хотя бы один вдох. Инстинкт самосохранения, оживая и превращаясь в живое существо, пронзительно завыл где-то в груди, и Вера только успела подумать о том, что ее сжали холодные и костлявые руки старухи с косой, как почувствовала тупую боль в затылке.       Мир перестал пестреть разными красками, забирая с собой даже серый цвет темных облаков и превращаясь в одно большое черное пятно. Чувство тошноты появилось мгновенно, как вода, что только что исчезла с берегов океана перед цунами и уже через минуту неслась с дикой силой, как табун диких лошадей, не только снося на своем пути здания, но и разрушая сотни жизни людей. Шатенка подалась вперед, желая вздохнуть, но легкие не работали – прости, сегодня без нас – они свернулись до размеров ягоды винограда, и подвели в такой ответственный момент. Вера пару раз моргнула глазами, пытаясь снова увидеть этот мир, но плотный черный туман застелил не только ее глаза, но и разум, поэтому, теряя контроль над руками, она разжала их, забывая, что находиться высоко над землей, и медленно, наклонившись в сторону, начала падать. И только тогда, когда тело окутал холодный, ноябрьский ветер, Волконская поняла, что сейчас она летит вниз.       Солнце, смеясь и картинно сетуя на такую неуклюжую девчонку, которая как будто в первый раз играет в квиддич, выглянуло сквозь полотно огромных облаков и задорно подмигнуло Вере, попадая своими лучами на замершие от ужаса трибуны. Они были похожи на те, которые обычно рисуют в карикатурах. А мир вдруг снова обрел краски – Волконская летела камнем вниз и смотрела на желтое солнце, на птиц, которые непонятно откуда взялись на небе и непонятно куда летели, на людей. Из-за большого числа украшений, навешанных и на мужчин, и на женщин, и на детей, из-за камней, которыми были обшиты их платья, шубы из лисьего и заячьего меха, казалось, что они блестели, сверкали под прямыми лучами. Вера отчего-то ухмыльнулась, не ощущая тяжесть собственного тела и чувствуя лишь силу притяжения, которую когда-то описал Ньютон. Погибнуть во время матча?       Легкие снова начали работать, кровь насытилась кислородом, и так захотелось жить, но Волконская летела камнем вниз, летела и смотрела. И вдруг среди огромного количество приглашенных гостей она выцепила слегка кудрявые волосы цвета спелой пшеницы, и поймала, словно ловец снитч, на себе взгляд серых глаз, в которых перед тем, как погрузиться в темноту, начала тонуть. «Какие красивые глаза» – подумала Вера и закрыла свои.       Федя смеялся. Так громко и безумно, что хотелось плакать. Он всегда говорил, что надо выбирать правильную сторону. Неужели он ошибся?              2.       

Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,      

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы,

идут по земле пилигримы.

Увечны они, горбаты,

голодны, полуодеты,

глаза их полны заката,

сердца их полны рассвета.

      Долохов не хотел возвращаться в Колдовстворец.       Он, настолько изменившийся за эти десять лет, настолько повзрослевший, не мог войти в оставшееся прежним здание школы; он не мог войти и увидеть детей, которыми когда-то были и они, не мог почувствовать – уловить даже на расстояние – сколько у них шансов сделать не так, по-другому, лучше – перед ними только открывалась жизнь, они только стояли на ее пороге (Долохову казалось, что он стоит уже в могиле); они еще не должны были совершать выбор, но, когда придет время, они сделают его – у них есть такая возможность, у него нет.       Долохов не хотел видеть своих учителей – не хотел, чтобы они видели его. В мир за пределами стен Колдовстворца (в особый мир) он пришел Григорием Долоховым, здесь его звали Гришей. Каким он был… каким он стал… Он не хотел сравнений.       Он боялся.       Долохов хотел бы долго не соглашаться на приглашения Ивана Петровича Шиншина занять должность преподавателя дуэлей, но он не мог.       Когда перед дверью, по ту сторону, оказался пожилой статный мужчина с тяжелым и даже несколько злым взглядом, Гриша сразу открыл дверь. Дорогая дубовая дверь с фамильным гербом тяжело поддалась Долохову и со скрипом отползла – медленно, как черепаха – в сторону. Появилась щель. И в эту щель на него исподлобья своим тяжелым и даже несколько злым взглядом смотрел декан.       – Сколько ты уже здесь?       Его тащили – нет, волокли! По холодному полу, и он коленями (сквозь уже порванные, но такие дорогие штаны) чувствовал сырость бетона, он коленями сдирал этот бетон вместе со своей кожей.       – Три дня.       – Понятно, – сухо ответил декан и одним широким шагов зашел в квартиру.       Долохов не знал, зачем Шиншин пришел к нему, и был готов даже драться. Палочка застыла камнем в руках.       – Что делаешь? Пьешь?       – Федя! – будто умалишенный, закричал во всю глотку Долохов, разрывая уже привыкшие к молчанию голосовые связки.       Федю тащили так же, как и его самого, под руки, по бетонному полу. Но друг не откликнулся, не поднял голову, не подал никакой знак.       – Фе-дя! – Долохов заревел, и тут ему прилетело по спине.       – Понятно, – не дожидаясь ответа своего бывшего ученика, констатировал факт Шиншин, – Значит, так. Я ухожу с места дуэлиста. Теперь ты будешь преподавать дуэли.       Вот так. Еще один гвоздь в крышку гроба – как будто их до этого было мало. Войти в школу, в которой он когда-то учился, увидеть детей, которые пока еще не вынуждены бороться за выживание и окунуться в воспоминания – чем это лучше пыток в Крестах?       – Это послужит пользой нашему общему делу, - молоток все сильней и сильней начинал стучать по гробу.       – Да? – усмехаясь, спросил Долохов. Почувствуйте мой сарказм! Я выплевываю его вам в рожу, я выплевываю все, что чувствую! – Интересно, каким же образом?       – Мозг включи, если ты его еще не растерял.       Долохов остался стоять в коридоре. Все еще готовый к борьбе, все еще сжимающий волшебную палочку в руках.       – Гришка! – воскликнул темноволосый парень, подлетев к другу и навалившись на него, – перед нами раскрываются дверь взрослой жизни! На! Выпей коньяк. Только не закусывай!       Долохов смотрел на темноволосого парня. Внимательно рассматривал его. Кудрявые темные волосы, карие глаза, нос с горбинкой, скулы, большие брови – хаотично, главное, чтобы запомнить, запомнить хоть что-то. Улыбка! Широкая счастливая улыбка!       – Представляешь, – затягиваясь и мечтательно прикрывая глаза, – перед нами столько возможностей, а! Но главное, Гришка, это то, что мы есть друг у друга. Ведь нам тогда и небеса покажутся потолком!       Сейчас ты спросишь, согласен ли я.       – Ну чего ты так задумчиво смотришь на камин? Не насмотрелся что ли за одиннадцать лет? Согласен?       Я отвечу, согласен.       Ты не спрашивал, правда ли это.       Долохов не хотел возвращаться в Колдовстворец.       Там, где-то в коридорах школы, он боялся встретить самого себя. Не изменившегося, не повзрослевшего, не делавшего никакого выбора. Время нельзя повернуть вспять, но иногда это очень хочется сделать, потому что, как бы не было плохо тогда или хорошо сейчас, оказывается, что года, которые мы оставляем за собой, были счастливыми.       Долохов боялся столкнуться с собой и с Федей, с людьми, которые много значили, но которые безвозвратно потерялись на дороге «жизнь».       Да, Григорий Долохов боялся вернуться в Колдовстворец.       

За ними поют пустыни,

вспыхивают зарницы,

звезды горят над ними,

и хрипло кричат им птицы:

что мир останется прежним,

да, останется прежним,

ослепительно снежным,

и сомнительно нежным,      

мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,      

но все-таки бесконечным.      

И, значит, не будет толка

от веры в себя да в Бога.

…И, значит, остались только      

иллюзия и дорога.      

И быть над землей закатам,      

и быть над землей рассветам.

Удобрить ее солдатам.      

Одобрить ее поэтам.

             3.              Он знал, что у Феди Волконского была двоюродная сестра. Кажется, он даже видел ее на одном из приемов. Она ходила за Федей хвостиком. Сейчас она выводила свою команду на середину поля.       Это был приветственный матч – в честь начала учебного года. Занятия начинались только с завтрашнего дня, поэтому Долохов пришел на матч, чтобы присмотреться. И первой, на кого упал пристальный взгляд мужчины, была сестра Феди. Одна комплекция – невысокие, худые, одни волосы – темные кудри, и глаза, он готов был поставить все свое наследство на это, тоже одни – карие.       Долохов хотел узнать, с кем он будет иметь дело во время учебного года, поэтому сел на секции с учениками, но пожалел об этом быстрей, чем увидел выгоду. Все шептались о Волконской. О том, какой она капитан; о том, какая она красивая; о ее семье (а значит, и о Феди), о ее отношениях, о ее подружке. Чем больше Долохов случайно (или специально?) слышал о девчонке, тем сильнее она начинала его бесить. А когда свалилась с метлы и начала быстро приближаться к земле, грозясь ему, что умрет, так тем более.       Левикорпус       Долохов еще ни дня не преподавал, но на трибунах он понял, что ненавидит учеников, которые пропускают занятия.