Часть 2
2 сентября 2023 г., 21:43
4.
Долохову было скучно.
Нет. Ему не было скучно. Его все бесило!
Его бесила школа, бесили дети, которые без конца шумели и ничего – абсолютно ничего – не умели делать. И не хотели. Его бесил тот факт, что он не понимал, по какой причине попал в Колдовстворец и что он тут делает?
А еще его пугало, что никто из его знакомых не выходил на связь. Даже он.
Он сидел за учительским столом и медленно перелистывал книгу по дуэлям, но даже не вчитывался. На первой парте лежала свежая газета с надписью на главной странице:
ПРЕСТУПНИКИ В КОЛДОСТВОРЦЕ. ЧЬЯ ОШИБКА: ДИРЕКТОРА ИЛИ КГБ?
Мужчина резко, поддавшись провокации в своей голове, хватает свою палочку и невербально сжигает листки.
– Григорий Александрович?
В дверях замерла девчонка. Долохов, кажется, знал ее. Да, он точно где-то ее видел. Она играла в матче. Да, это ее команда после падания своего капитана – читать очередной дуры – просрала все, что можно было просрать.
– Чего! – рявкнул он.
Девчонка вздрогнула.
– У нас с вами сейчас занятие. Мы можем входить? Просто… колокол уже прозвонил…
Как они его бесили! А эта блеющая овца сильнее всего.
На детей нельзя кричать. Нельзя. Кричать.
А что делать, если хочется их убить?!
– Итак, – начал мужчина, – сегодня у нас с вами вводный урок, и я на нашей первой встрече должен сказать, что в этом году, в вашем выпускном классе, перед вами стоят очень большие задачи, в том числе и на таком предмете, как дуэли. Когда-то данный предмет был создан для того, чтобы ученики на нем отрабатывали свои умения и знания, которые они получили на Темной магии, но сейчас времена изменились… И к вам, разумеется, предъявляется больше требований, а значит, и задача дуэлей несколько меняется. Мы будем вспоминать все, что вы проходили, все, что, – он на секунду замолчал и обвел взглядом класс, – понадобиться вам в бою…
– А у нас что, планируется война? – немного насмешливо кто-то прервал речь мужчины.
– Фамилия!
Долохов моментально вскинул голову и вперил взгляд в парня, сидящего на третьей парте.
– Шаляпин.
– М. Шаляпин, а по-вашему, войны всегда планируются? Или вы сражаться думаете только на войне? Или, по-вашему, сейчас спокойное время?
– Вы имеете в виду Грин-де-Вальда?
– Вы хотите поговорить о Грин-де-Вальде?
Долохов поднялся с учительского кресла и, упираясь руками в стол, навис над ним.
Катя испуганно прижалась плечом к Диме. Долохов пугал ее. Новости, которые доходили до них через школьные стены, которые просачивались через газеты и блуждали между ними, вводили в ужас. Она чувствовала, как немели ее руки и ноги каждый раз, когда она заходили в эту аудиторию, каждый раз, когда проскальзывала мысль, что они находятся рядом с человеком, который поддерживает Грин-де-Вальда, который воюет на его стороне.
– Дима… Дима, прошу тебя, не надо! – еле шевеля бледными от страха губами, умоляюще хныкала блондинка.
Долохов был одет в черный костюм. Этот цвет на контрасте с волосами и кожей придавал его темным глубоким глазам адский блеск – никто не хотел встретиться с ним взглядом.
– Правильно, Дима, – передразнивая девчонку, издевательски прохныкал мужчина, – послушай свою подружку, не надо. Потому что тебе не понравятся мои слова! – стальными нотами как гвоздями он прибил тишину к полу и стенам класса, – тебе не понравится то, что я скажу! Так что, – пытаясь успокоиться, намного тише начал Долохов, – вы проходили в десятом классе? Может, вы ответите? – указал он рукой на блондинку.
– Ну… мы…
– Можно, пожалуйста, не мямлить? – лениво растягивая гласные, спросил Долохов.
Катя замолчала. Вернее, заткнулась. Уставилась своими испуганными глазами на преподавателя и чуть ли не дрожала. Долохову нравилось. Он любил, когда его боялись. Особенно те, кто его бесил.
– Мы проходили скрывающие заклятия, разные виды защитных чар, а также… Кажется, больше ничего.
– Когда кажется, креститься надо! Может, демонстрируя свои способности на практике, вы меня и переубедите, в чем я очень сильно сомневаюсь, но пока вы не блистаете своим умом. От женщин на данном факультете, которые здесь неизвестно зачем собрались, я ожидал чего-то большего… – Долохов опустил взгляд в список класса, чтобы найти фамилию блондинки.
Волконская…
– Литовская. – продолжил он. – А где ваша подружка?
– Она в госпитале.
– А, – как будто бы ты только что узнал это, – так это она – бездарь-капитан бездарь-команды, которая продула матч с задротами. Это все равно, что вы и вовсе не умеете играть в квиддич. Я правильно описал ситуацию, Литовская?
– Я… я не…
– Вы опять мямлите. В ЗАГСе вы также будете отвечать. Я-я… не-не… ах-ах… Ладно. Что я над вами издеваюсь и издеваюсь, а то еще подумаете, что я зверь. Передайте своей Волконской, что если она рассчитывает проваляться в госпитале весь учебный год, то она будет очень весело проводить новогодние каникулы – я ее не просто не аттестую, я ее вообще никуда не допущу.
5.
За окном было светло.
Вера почувствовала это сквозь закрытые веки. Она знала, что сейчас ребята, используя маскирующие чары, выбираются тайком из Колдовстворца и разбредаются по площади перед собором Покрова Пресвятой Богородицы, чтобы насладиться такими редкими солнечными лучами. В последнее время этот мир стал преподносить все больше и больше дерьма и все меньше и меньше каких-то положительных событий – за это хотелось разъебать этот мир, но с этим необходимо было повременить.
Госпиталь – это круглая комната с огромными панорамными окнами. Она была очень светлой. Единственное светлое место в Колдовстворце, потому что все остальные помещения (и библиотека, и классы, и даже столовая со спальнями) находились под землей. Именно поэтому несмотря на осознание, что Вера свалилась с огромной высоты и что у нее явно сломано очень много костей, которые теперь будут долго срастаться, она была рада, что сейчас лежит здесь и солнце своими лучиками шагает по ее лицу.
Хотелось пролежать так еще целую вечность: валяться, нежиться на солнце, но в горле снова начало щекотать и кашель пробрался наружу – Вера снова зашлась в приступе.
Вера все сознательное – да и несознательное – детство провела в темном, пасмурном Ленинграде, в котором солнце было слишком редким подарком. Не зная Ленинград, человек покрутит у виска, когда ему скажут, что одни люди моментально скидывают свои куртки и пиджаки, а другие решают, что им все-таки нужно сходить в магазин (на самом деле нет), когда солнце выглядывает из-под плотных туч во время очередного циклона. Маленькая Верочка не была исключением из настоящих жителей Ленинграда, она тоже выбегала из дома и играла с обычными детьми на следующей улице. Прыгала через скакалку, кидала мяч, разбивая порой чьи-то окна и смеялась, так громко и звонко, что ей все сходило с рук.
Вере всегда все сходило с рук. Вера была слишком долгожданном ребенком, который и не должен был жить по законам всех известных нам наук. Она родилась недоношенной с нераскрывшимися легкими в загородном поместье Волконских. Мать молила Бога, бабка, наверное, Сатану, и, когда уже никто этого не ждал, дом огласил детский плач. Легкие у Веры – прореха, только не на человечество, а на саму Веру – были всегда слабым местом. И сейчас, в 17 лет, при малейшем перепаде температуры, при малейшем дуновении ветерка она начинала кашлять. Эта болезнь, битва, которая была давным-давно проиграна, так и не получив хоть капельку борьбы, началась, возможно, лет в 6, с той самой проклятой, но такой истинно русской зимы, когда снег часами не переставал валить, а сугробы заставляли людей утопать в белых хлопьях. Вера тогда захотела поиграть в снежки и даже проблема того, что в пять утра, когда солнце еще долго не собиралось появляться на горизонте, никто не мог ей составить компанию, ее не пугала; разве ей, той, которая с самого рождения силой своего магического потенциала оживляла многочисленные игрушки и заставляла домашнего пса Шурку разговаривать, стоило бояться одиночества? О, друзей, видит Бог, она могла сделать себе сама. Вот и в тот день, проснувшись раньше всех многочисленных нянек, родителей, бабки, в общем, раньше абсолютно всех обитателей дома, она, натянув поверх тонкой ночной рубашки, легкую куртенку, выбежала на улицу. Потом Вера слегла с воспалением легких.
Врачи молчали, мать рыдала, отец курил трубку, бабка колдовала, а Вера лежала на своих накрахмаленных простынях с температурой за 39 и тихо умирала, составляя в голове завещание: распределить, кому достанутся ее многочисленные куклы и игрушки, было очень важным вопросом. Девчонка не плакала и не стонала, редко открывала глаза, закрывала их вновь и молчала. Легкие горели адским огнем, дышать становилось с каждым вздохом и выдохом тяжелее, и Вера даже не боролась, она, такая маленькая и нежная, чувствовала мерзкое дыхание смерти на своей макушке и просто ждала. Тень стояла около окна. Стояла и усмехалась, корчила рожицы, потирая в предвкушении костлявые руки и смеялась, она хотела забрать эту маленькую душу в рай. Совсем скоро дорога в рай будет закрыта. Пока еще есть шанс туда попасть, но совсем скоро его больше не будет – Волконская не делала никакого выбора (никто не предлагал ей выбирать), но она чувствовала, что скоро ей придется совершить что-то роковое.
Она так и не знает, почему выжила в тот раз. Возможно, все дело в бабке, которая была самой настоящее ведьмой, возможно, в ней, а может, дело было и в самой Вере…
– Опять ты грустишь! – громко, но как-то опасливо кто-то воскликнул рядом с кроватью.
О, этот голос Вера могла узнать из тысячи, уже одиннадцать это был первый голос, который она слышала с утра – перед ней стояла Катя с тарелкой покрытых шоколадом эклеров и воровато оглядывалась – как бы не пришла медсестра и не погнала бы ее взашей.
Катя поправила свои яркие рыжие волосы, затем юбку черного платья и присела на кровать, закидывая ногу на ногу и звякая каблучками.
– Я принесла тебе сладкого, – радостно воскликнула она, протягивая тарелку, расписанную серебряными красками, которые превращались в тонкие и витиеватые нити, сворачивающие в незамысловатые фигуры, – Ну, ешь быстрей! – нетерпеливо воскликнула подруга, недовольно хмурясь, – Сейчас эта грымза припрется.
Вера подобралась на кровати, опираясь на грядушку из железных прутьев и откидывая подушку в сторону, взяла пирожное и быстро запихнула его в рот, лукаво улыбаясь. Катя довольно кивнула головой, ставя мысленно галочку, что накормила лучшую подругу такими свежими пирожными со сливочным кремом, вишней и шоколадом. А он, средство для пыток, медленно таял во рту, словно снег под палящим солнцем, растекался по языку и небу, заставляя блаженно закрыть глаза, окунаясь в негу.
– Мы выиграли? – будто отчего-то очнувшись, спросила Волконская, переводя внимательный взгляд на подругу, что незаметно, как ей казалось, подобралась и передернула плечами.
– Конечно, нет! – отмахиваясь рукой, притворно беззаботно откликнулась Катерина, –Мы так были испуганы, когда ты падала, что нам забили столько голов, что, ой, просто мама не горюй! – пародируя южный акцент, смягчая твердые согласные и растягивая гласные, ответила она.
– Я падала от силы 10 секунд, – а казалось, что целую вечность.
– Ну, вот я и говорю. За 10 секунд нам и на…
Катя остановилась на полуслове, понимая, что сказала подруга, и, пискнув, отскочила в сторону, когда Вера замахнулась резко подобранной подушкой в голову рыжей. Что, что, а реакция у Литовской была отменной, не даром преподаватель по дуэлям сквозь зубы, нехотя, но хвалил ее.
– Да ладно тебе, Вера Николаевна! Отыграемся!
– Я тебе так отыграюсь, что та на задницу свою больше сесть не сможешь, – поднимаясь на колени, прошипела шатенка.
– Я и так не могу на нее сесть, – улыбаясь и явно что-то вспоминая, прошептала подруга, на что Волконская только сморщилась, присаживаясь обратно на кровать и подпуская Катю ближе, уже строя планы по ее убийству и скрытию трупа.
– Отставь подробности о том, как вы со Смутиным трахаетесь, себе, окей?
Катя нахмурилась, обиженно надувая свои накрашенные ярко-красной помадой губки, и села на самый краюшек, готовясь в любой момент вскочить и ринуться со всех ног к такой спасательной и такой нужной до скрежета зубов белоснежной двери.
– Вот, когда ты влюбишься, Вера Николаевна, я тебе так же отвечу: оставьте свои подробности о вашей любви, пожалуйста, себе, ваша светлость.
– Иди нахер, – беззлобно ответила Волконская.
– Я-то пойду, Петя еще нескоро уедет, а вот ты так и будешь одиноко мастурбировать холодными ночами в ванной.
– А ты хочешь присоединиться? – хмыкая и поедая очередное лакомство, так заботливо принесенные подругой, спросила Волконская, поднимая густую левую бровь.
– Фу, – только и произнесла девушка, забирая последнее пирожное с тарелки и тут же получая за это по рукам.
– Отдай, сучка ты несчастная! У тебя такие на завтраке были.
– А я вот может так о тебе переживала, что ни есть, ни пить не могла, – хлопая своими зелеными глазами, ответила рыжая. Блумц-блумц. Блумц-блумц.
– Ага, ври дальше. Петя повешенную тобой лапшу ему на уши с радостью съедает, а я твое вранье нутром чувствую.
В момент Катя изменилась. Вера это заметила. Подруга перестала улыбаться, подобралась вся, спину выпрямила. Пока Волконская здесь лежала, в школе текла жизнь и, кажется, не так равномерно, как это было в прошлые года.
– Катя, – она дотронулась рукой до плеча подруги, привлекая к себе внимание, – что-то случилось?
– Ну, не совсем что-то случилось. Просто… ты же знаешь, что Шиншин перестал вести дуэли?
– Знаю.
– А на его место пришел некто Григорий Александрович Долохов. Отвратительный тип!
– Старый что ли?
– Нет! Молодой… ну как молодой… относительно. Но дело не в возрасте… а в характере. А он у него отвратительный. Он гадости нам говорит, язвит все время, злится и кричит. Женщин не любит… хотя, знаешь, он никого не любит. Каждый урок с ним – пытка.
– Мы с тобой на нашем веку столько преподавателей повидали, что бояться нечего – прорвемся!
– До этого у нас не вел уроки сторонник Грин-де-Вальда.
Вера вздрогнула. Неосознанно и еле заметно. Мысли снова возвращали ее в зал суда, на заседание, но сидящая впереди подруга не давала окунуться в омут с головой.
Катя внимательно смотрела на Волконскую своими большими зелеными глазами, но что она видела? Как всегда – ничего, ни одной эмоции, только легкую полуулыбку. Кате хотелось плакать, ей хотелось упасть на пол и рыдать, рыдать громко и истошно, потому что ей было страшно. Она боялась Долохова, она боялась Грин-де-Вальда, а они оба, казалось, с каждым днем все ближе и ближе к ней.
– Он, кстати, князь. И это он остановил твое падение…
