Часть 5
28 декабря 2023 г., 23:04
11.
— Защитные заклинания по некоторым признакам можно разделить на несколько групп. Возьмем признак направленности, то есть на кого направлено данное защитное заклинания. Вариантов ответа может быть и, соответственно, групп тоже может быть только две. Первая — защитные заклинания, направленные на какой-либо объект, будь то коробка с конфетами, дом или пустое место по среди леса, в котором вам необходимо спрятаться. Вторая — защитные заклинания, направленные на самого себя. К первой группе мы относим репелло иникум. И у меня, конечно же, будет к вам вопрос. Насколько интересно для нас данное заклинание?
В ответ была тишина.
Все ребята перестали писать и класс погрузился в тишину, и только скрип раскачивающегося стула, на котором восседал Григорий Долохов, раздавался в аудитории.
— Хорошо, я дам вам подсказку. Насколько данное заклинание представляет для нас с вами интерес в одиночку?.. то есть без связи с другими заклинаниями.
Вера поднимает руку.
— Да, Волконская, — кивнул он, и пшеничные пряди немного распушились.
— Насколько я помню, данное заклинание может защитить определенное место, определенное строение, но если это заклинание использует только один человек, то объект защиты не может быть большим. Это первое, что необходимо упомянуть. И второе: если использовать данное заклинание вместе с другими, то защита будет очень сильной. Разумеется, сила защиты зависит и от силы волшебника, и от количества волшебников, использующих его.
— Волконская права. Запишите ее слова к себе в тетрадь. Репелло иникум для более сильной защиты должно использоваться с такими заклинаниями, как протего максима и фианто дури. Тогда полученная защита будет очень мощной. Однако вы должны понимать, что любые сильные заклинания забирают энергию. Данное правило положено в основу темной магии: если ты что-то хочешь получить, если ты что-то просишь, если ты что-то берешь из энергии, то обязан предложить что-то взамен, иначе она, то есть энергия, заберет сама. Но я все-таки не преподаватель темной магии, так что оставим разговор, хотя он, конечно, важен и на моих занятиях. Итак, ко второй группе заклинаний…
Вера сидела на первой парте и записывала каждое слово за Долоховым. Она сидела одна. Их все еще нечетное количество. Но причина, конечно, была же в этом?
Смотреть правде в глаза было сложно, потому что у нее был тяжелый взгляд, а еще она прищуривалась.
Если бы кто-то сказал Вере, что она будет сидеть на первой парте на занятии у Долохова и совершенно спокойно записывать каждое его слово, она бы обиделась на этого человека, потому что данная ситуация — просто удар по ее гордости, по ее самолюбию, которое Долохов, разумеется, задел.
И вот, спустя две недели, она сидела прямо перед его столом нога на ногу и совершенно спокойно смотрела на него из-под своей челки. Наблюдала.
Если бы кто-то сказал Вере, что Долохов даст ей возможность ответить на вопрос, и даже согласиться с ее ответом, и даже скажет всем записать то, что сказала Волконская, она бы оставила это без комментариев. Зачем комментировать бред. А сейчас этот бред реализовывался, претворялся — так сказать — в жизнь.
И ей это не нравилось.
Вера хотела подняться со своего места, подойти к нему, встряхнуть за плечи и спросить:
— Что с вами происходит?!
Но Вера оставалась сидеть.
Сейчас она была как все. Ничего необычного, ничего особенного. Он не выделял ее среди других, пусть даже издевками. И ей это не нравилось. Ей не хотелось быть обычной. Ей не хотелось быть как все.
11.
Выходя из Колдовстворца, Долохов, вспоминая прошедшее занятие, отметил — возможно, даже вслух — что Волконская была далеко не дурой. И какое-то тепло разливалось в груди.
Сейчас его заботила лишь предстоящая встреча и его ничего не раздражало. Даже эта девчонка.
Мужчина открыл калитку и вышел на красную площадь. Пару человек, прогуливающиеся по ней, не были помехой, и он аппарировал.
Хлопок. Момент. И вот, Долохов стоял на набережной протока, впадающего в Обводный канал. Вода была в метре от него без ограждения. Бери и топись! Но топиться не хотелось. Может, вчера… но не сегодня!
На Ленинград надвигались сумерки. Медленно дворники зажигали фонари, и на воде появлялось все больше желтых пятен. Это зрелище умиротворяло Григория. Он вдыхал холодный спертый воздух (уже холодный или все еще…). Он дышал размеренно и глубоко. Шутка ли — середина сентября, а по вечерам уже было зябко.
Впереди обводный канал — рукой подать — справа — его проток, рядом с которым стоял мужчина, а слева — заброшенный четырехэтажный желтый дом с большими, но пусто-черными окнами. Этот дом ничем не отличался от остальных домов, стоявших в округе… стоявших во всем Ленинграде. Такой же желтый, потрескавшийся, с одним окном на боковой стене. Но это только на первый взгляд. Отличие было и было оно большим: в этом доме Долохова ждали.
Григорий взмахнул палочкой, аккуратно выписывая силуэт — аристократически. Калитка отворилась, и он быстрым шагом прошел по дорожке и схватился за дверную ручку.
— АперИ сурсум, — прошептал он.
Дверь засветилась синим и растворилась.
Буквально на секунду Долохов обернулся. Любопытство, или чувство самосохранения, взяло вверх. По дороге шли молодые люди, позади них, утыкаясь в шарф, брела бабуля. Они не смотрели на него — они его не видели. Каждый из них шел по своим делам, шел в свой дом, где его ждала семья… или не ждала; он бы зашел в свой дом, разделся, поужинал — каждый то, что ему нравится или у него есть, а потом пошел заниматься своими делами… Так интересно и даже как-то тяжело наблюдать за тем, как течет жизнь у других людей, ведь она у них тоже есть, но она другая, и уже ты, а не они, являешься лишь мимолетным спутником, уже они, а не ты, не обращают на тебя внимания. У каждого человека свой путь: он родился, столкнулся со своими проблемами, прошел свои испытания. У тебя свой путь, у него свой — и эти пути пересекаются лишь в одной точке, а потом расходятся навсегда.
Практически тут же он перешагнул порог и потонул во тьме.
В небольшой комнате с книжными шкафами горел камин. Треск дров был слышан еще в самом начале коридоре, еще на лестнице. Скрип креслокачалки дополнял тихий, едва слышимый шум.
Долохов, поднявшись на второй этаж, прислонился спиной к стене и слушал. Мерный шум успокаивал его, но только внешне — внутри все бушевало, содрогалось от каждого вдоха, от каждого стука сердца.
Он слушал внимательно. Предельно внимательно. Слышал огонь, тот ему что-то говорил, но было не разобрать, что; слышал дыхание — чужое; казалось, он слышал даже воздух.
Долохов знал — сейчас он стоит на перекрестке (…жизни), а судьба внимательно за ним наблюдала. Попробуй удиви меня! Расскажи о своих планах Богу, если хочешь его рассмешить! У Долохова не было планов, когда-то были, сейчас нет. Судьба посмеялась над тремя глупыми подростками и научила Григория планов не строить — себе же дороже. Но сейчас она давала право выбора. Шаг вперед — шаг назад — твой ход. Долохов стоял.
— Здравствуй, брат, — раздалось из комнаты.
Поворотов, перекрестков не было. Так же, как и дороги назад тоже. Свой выбор он сделал давно.
Долохов, наклонив голову, зацепил взглядом камин, потом вошел в комнату, медленно выходя из комнаты.
В коридоре осталась тень. Своими большими желтыми глазами, не мигая, она смотрела в пустоту — секунда, и она тоже растворилась в темноте, медленно рассеиваясь.
— Я знал, что ты придешь, — низким голосом прошептал Грин-де-Вальд.
13.
Солнце заменила луна,
А лес — стена.
Шар превратился в куб,
А храм — в клуб.
Был я ласков, кудряв и мил,
А кто-то взял меня и подменил.
Я — это вовсе не я,
И тень это не моя.
Тех, кого я любил,
И тех, кто меня любили,
Тоже всех подменили.
Олег Григорьев
Ему опять было холодно. Почему это снова происходило? Мерзли до ломоты в костях плечи. Он перевернулся на другой бок: рука, на которой он лежал, из-за тепла тела не мерзла — а значит, не болела. Долохов инстинктивно — сквозь сон — потянулся за одеялом — наверное, оно упало с кровати — но его не было ни в ногах, ни на полу. Нигде. Мужчина раскрыл глаза. Сон ушел — сняло как рукой. Он лежал на кушетке в камере, и за маленьким окном (буквально щелочка) разбушевался настоящий дождь. И все равно, что сейчас лето. В Петербурге это страшно даже летом, особенно в Крестах. В Петербурге это очень холодно. Капли дождя попадали в камеру вместе с сильными порывами ветра, и Долохова начинало трясти. Тонкая шелковая рубашка не спасала. Видит Бог, как он сейчас это все ненавидел. Спать уже не хотелось — по правде «не моглось». Болели кости, и он чувствовал, как начинал покалывать кости, как воспалялись лимфоузлы. Он чувствовал, как зубы дрожали от холода. Он чувствовал, как ветер (словно при сквозняке) продувал его кости, задувал в щели между его костями, и они тоже начинали болеть. За окном было темно — тучи (или ее часть) закрывали обычно яркую луну — он не знал, какой сегодня день и полная ли сегодня луна в щелочке под потолком. Долохов лежал один в кромешной темноте, но он знал, что где-то в стенах роют дыры крысы и, возможно, одна даже выползет оттуда и пройдется по нему, по его рукам, ногам… она будет злорадствовать. Ей не холодно. Холодно ему. От бессилия хотелось выть. Сколько он уже здесь? Один он на этом этаже или таких бедолаг как он несколько? И где Федя? Жив ли он? Господи, да почему так плохо! — Князь, разрешите задать вопрос? Он дернулся, потому что у входа в камеру стояла Вера Николаевна Волконская и смотрела на него своими большими и чистыми глазами. Долохов хотел ответить привычным «давай уже», по вместо этого почему-то произнес: — Давай. — Вот если вы смерть — отчего вы плачете сами? А если вы радость — то она, знаете ли, такой не бывает! Он хотел сказать, а в чем вопрос, но почему-то не сказал. Долохов медленно сквозь сон открыл глаза. В комнате было отвратительно холодно: он забыл наложить согревающие чары, без которых эта школа превратился бы в ледышку. Одеяло валялось на полу. Григорий встал с кровати, опустил ноги на холодный пол и заматерился, как-то отчаянно, глухо: — Еб твою мать! Да сколько можно уже! Потом он посмотрел на часы, стоящие на тумбочке. Они показывали 5:10. И Долохов заматерился еще раз. Казалось, он сам себя изматывал, сжирал свой организм: ложился поздно, после полуночи, просыпался вот так, еще до рассвета. Но делал он это не по своей воле, не потому, что ему было по приколу лежать полтора часа в постели, переворачиваясь с бока-на-бок, и думать, о чем угодно тогда, когда этого совершенно не хотелось. Нет, ему было не по приколу просыпаться после трех или четырех часов сна с желанием повалиться на кровать и заснуть, но с невозможностью этого сделать. Так продолжалось уже долго, с момента, как он оказался в Крестах. Неожиданно часы запищали. По инерции Долохов дотянулся до них и выключил, нажав на крышку. Но потом взял их в руки и покрутил. А потом начал буравить их взглядом, смотря на циферблат; схватил их и покрутил; достал палочку и произнес: — Репрехендо! Часы засветились красным — кто-то наложил на них заклинанием. Конечно же, кто-то наложил на них заклинание — не мог ведь он поставить будильник на 5:15! Он пока еще в здравом уме — по крайней мере сегодня лег таким в кровать в 1:27. Долохов резко встал с кровати, осмотрел комнату — должен быть где-то какой-то знак, он чувствовал это, ощущал своим нутром и даже перестал дышать в предвкушении чего-то. В спальне все было так, как когда он ложился спать. Ничего необычного. Только темнота приглушала цвета и заставляла прищуриться. Долохов сел на кровать. Рука продолжала болеть. Нужно было встать и надеть кофту с длинным рукавом, но он не хотел этого делать. Сознательно хотелось чувствовать боль, чтобы она отрезвляла мозг. Напротив кровати было окно, всегда закрытое шторами. Долохов не раз задавался вопросом, а зачем вообще под землей сделали эти окна, за которыми ничего не было. Чтобы закрыть их шторами, а где-то в коридорах ставнями? Мужчина посмотрел на шторы и заметил, что за ним блестело что-то зеленое. Долохов подскочил, рванул эти шторы в сторону и увидел: на подоконнике лежал конверт, печать которого светилась зеленым. Он разорвал конверт дрожащими руками и прочитал: Здравствуй, брат. Сегодня. Долохов буквально задохнулся воздухом комнаты, запахом земли и застыл. А в голове мысли устроили настоящую суматоху. Значит, сегодня. Весь день он чувствовал себя по-другому, не так, как обычно: его уже не бесили дети, носящиеся по коридорам, говорящие какой-то бред на занятии, и даже Волконская сегодня его совершенно не бесила — он не думал о школе, о занятиях, о ней и о чувствах, которые все это в нем вызывает, нет, он думал о записке, он думал о здравствуй, брат, сегодня. Сегодня — значит, сегодня! Брат! 12. Вера сидела на первой парте, как порядочная ученица.Шепчет: «Я не пожалею
Даже то, что так люблю —
Или будь совсем моею,
Или я тебя убью».
А. Ахматова
Река была неспокойной, и в ее ребристую гладь смотрелась бледная луна. Вера лежала на траве, облокотившись на локти и ни-и о-о че-ем не думала. Вернее, пыталась. Она больше или до сих пор не общалась с Катей и Димой, не смотрела на них и не реагировала на их взгляды; но делать вид, что ты ничего не замечаешь и что тебя это не волнует, сложно. Как будто ты все время, не переставая, играешь спектакль. А силы-то заканчивались. Под вечер Вера становилась раздраженной и выбиралась на воздух, чтобы проветриться. Уроки и домашнее задание было меньшим из того, что ее волновало и над чем она думала. Было много вещей по важнее. В своих бесконечных размышлениях она пришла к некоторым выводам: Стало понятно, что Долохов не хотел преподавать в Колдовстворце, но Шиншин, который, видимо, близко знал князя, настоял на этом. А-ля заботился о нем. Или не а-ля? Долохова сильно подкосила история с тюрьмой. И тут может быть два варианта: он провел в тюрьме n-количество времени по ошибке или помимо тюрьмы с ним произошло что-то еще, связанное с ней. Долохов явно имел вес — «не забывайте, кто я», но какой? и в каких кругах? Долохов не хотел преподавать в классе сестры его знакомого… Но почему? И что это за знакомый? Существуют «наши», в которые входит Долохов, но не входит Шиншин. И именно для «наших» нужно было искать людей, которые могли принести им всем пользу. На кого стоит ему обратить внимание? Вера знала — к гадалке не ходи — что речь шла о Грин-де-Вальде. Статьи в газетах, обвинения, которые предъявили Долохову, возмущенные родители из-за того, что с их детьми будет работать преступник и слово «наши». Разумеется, речь шла о Грин-де-Вальде. Но, если Долохову предъявили такие недетские обвинения, как он смог избежать тюрьмы? Ходить в заколдованный парк было запрещено так же, как и выходить из Колдовстворца на Красную площадь. Это было странно — не сидеть же им двадцать четыре на семь в четырех покрытых плесенью стенах. Поэтому некоторые возвращались на выходные домой или просто нарушали запрет. Но если ты нарушаешь запрет, то необходимо соблюдать правила. Их было несколько: a — обязательно быть на ужине; b — с ужина не возвращаться в гостиную (так как гостиная под большим присмотром дежурных); c — возвращаться из парка исключительно незаметно и никак иначе. Эти правила были настолько же странными, насколько странным был запрет никуда не выходить, — Вера услышала их от старшеклассников, когда только поступила в Колдовстворец. Им рассказали это старшеклассники, а им — бывшие старшеклассники — и дальше по этой закономерности — кажется, это была некоторая традиция… Возвращаться тихо — значило тихо дойти до входа, проверить, есть ли кто за дверью, зайти и! тихо! , не нарушив покой спящих в темноте (не горели даже свечи) стражей, юркнуть в любой коридор. На нарушать покой стражей — значило юркнуть в коридор, не издав при этом не звука — не вдохом, не кашлем, не шагом — иначе стражи раскрывали свои желтые глаза, а ты попадал… Вера шутила, что здесь тренировались навыки шпионажа — можно рассчитывать только на себя, только на свои способности тихо ходить, дышать, жить, потому что волшебство здесь совершенно не работало. Сегодня все шло по плану — Вера приоткрыла дверь, проверила: никого не было — зашла в залу и аккуратно и медленно, продумывая каждый шаг, двинулась в левый коридор. Темнота, ночная тишина — такой Колдовстворец Вере нравился. Он ощущался домом — уже одиннадцать лет она ходит по этим коридор, даже представить странно, что когда-то это закончится… Спустя пару поворотов Вера расслабилась, выдохнула, начала идти нормально, не озираясь по сторонам. Пройти ей нужно много уровней. Из пункта А через В в пункт С или с первого уровня нужно было спуститься через кафедры на шестой, где находились гостиные. Кто же ты, Долохов, и на кого тебе нужно обратить внимание, а? Я советую тебе обратить внимание на Волконскую. — Волконская! Вера остановилась. Пальцы рук задрожали, и она убрала их в карманы плаща. Обернулась. На нее смотрел Долохов. Выглядел он странно. Верхние пуговицы рубашки были не застегнуты, а сама рубашка не была заправлена в брюки. Для него это было странно — Долохов всегда одевался так, будто вечером его ждал ныне почивший император, даже с запонками. Поверх рубашки висел черный кожаный плащ — совершенно не его одежда. А еще он улыбался. Вера не хотела думать, что он улыбался, смотря на нее, но именно так и было. — Что Волконская, нарушаешь устав? — ухмыльнулся, спародировал ее и убрал руки в карманы плаща. — Нет. Я ничего не нарушаю. — Да что ты! — ехидно воскликнул он, махнув головой. — Значит, мне привиделось, что ты вышагиваешь из заколдованного парка. Да, старость — не радость, ночью зрение могло и подвести. Долохов шел к ней вальяжно. Медленно. Как хищник, загоняющий добычу в угол. Вера не была в углу, за ее спиной — коридор, беги куда хочешь. — Соглашусь с вами. Старость — не радость. Вы ошиблись. Между ней и Долоховым остался метр. Но Вера не жаловалась на зрение — в отличие от мужчины — поэтому она видела, как поменялся его взгляд, он будто бы сверкнул, и с его лица пропала улыбка. Ничему тебя жизнь не учит, девочка. — Я вот все думал, не то, чтобы часто, но бывало… Почему ты меня так бесишь, почему тебе удается вывести меня на эмоции по щелчку пальцев, — он все ближе к ней подходил. — Как ты думаешь, почему? — шаг. Еще шаг. Вера задержала дыхание; она слышала, как бешено бьется его сердце или это было ее. — Не знаешь? — он подошел к ней вплотную, и наклонился. Веру потряхивало. — А потом понял! Ты не умеешь держать язык за зубами, — прошептал он ей на ухо, и Вера была готова покляться, что почувствовала его язык на мочке. — А такие, как правило, живут не слишком-то долго. Скажи, Вера, — первый раз он произнес ее имя, так мягко… — Ты думала уже об эпитафии? Вера ловила боковым зрением его губы. И в момент, когда он повернул голову еще больше к ней, она сделала шаг назад. — Нет, не думала. Не планирую умирать рано. — А планировать смерть вообще глупо — она не приходит по расписанию. Долохов выпрямился. Волконская только сейчас заметила, что он был выше нее. Он отошел, и она глубоко вздохнула. — Но в вашем возрасте кажется именно так. Буду жить вечно. Передо мной открыты все двери. Вы ничем не отличаетесь от остальных, Волконская. Аж скучно. Вера развернулась на него и одарила своим взглядом. Долохов расхохотался. — Если бы можно было одолеть противника взглядом, вы бы, несомненно, победили! Но, к сожалению, нам всем все еще нужна палочка, а у вас с этим… — Все нормально! — прервала она его. — Что ж. Будь по-вашему. Если нормально — значит нормально, — Долохов ухмыльнулся. Долохов начал отходить — просто взял и пошел по коридору вниз, туда, где находились и его покои в том числе. Вера продолжала стоять, теребя рукой внутреннюю ткань кармана. — Скажите, Волконская, — приподнимая голову, крикнул Долохов, — а вы случайно не теряли учебник по истории? Показалось, что кислород исчез во всем коридоре. Ну за что-о? Веру кинуло в жар, когда она развернулась и увидела удаляющуюся спину мужчины. — Нет, не теряла, — главное, говорить уверенно. У Веры, по-моему, не получилось. — Правда? А библиотекарь сказала, что это именно ваш учебник. Вы не только не умеете держать язык за зубами, так вы еще и врете. Какая прелесть. Либо вашим воспитание совершенно не занимались, либо у княжеского рода Волконских в почете врать и много болтать… Хотя, знал я одного Волконского. Он был вашей полной противоположностью! Долохов повернул голову, и Вера знала — он видел ее, нет, он смотрел на нее. — А знаете, где я нашел этот учебник? Тишина. — В коридоре, когда кто-то подслушивал наш разговор с… — С деканом… — неожиданно прошептала Вера. Тихо. Себе под нос. Но Долохов не стал продолжать свою мысль. Он просто ушел. А Вера осталась одиноко стоять в этом холодном коридоре, и ей вдруг захотелось, чтобы он вернулся.
