Я сидел у окна, за окном осина, я любил немногих, однако сильно...

             8.              – И да. Под конец занятия мы с вами начнем новую тему, – переминаясь с ноги на ногу около доски, вещал Петр Максимович, – если кто-то из вас станет преподавателем, запомните, дети мои, так делать нельзя! Но себе, – он указал руками себе на грудь, – я позволяю так поступать, поэтому мы переходим к изучению очень большой темы – Первой Мировой войны. Итак, начинаем записывать: Промышленная революция восемнадцатого и девятнадцатого веков открыла новую страницу в истории. Началось формирование индустриального общества в странах Европы и Северной Америки. В начале двадцатого века были построены трансконтинентальные железные дороги в США, Канаде, России. В плавание вышли гигантские океанские лайнеры, в том числе печально знаменитый «Титаник», затонувший в 1912 году. Но это были последние аккорды «эпохи угля и стали». Да-да, так и записываем. Последние аккорды «эпохи угля и стали» в кавычках. Последние четыре слова в кавычках! Так, если мне не изменяет память, то звонок прозвенит ровно через минуту, так что останавливаемся на «эпохе угля и стали».       Волконская поднялась из-за парты, посмотрела на свою левую руку и заметила, что ничего не было видно, ни царапины, но – толи заклинание не сработало, толи шатенка его не так использовала - она чувствовала, легкую боль в рассеченной Долоховым (своей глупостью) руке.       Волконская поднялась из-за парты, сложила в сумку тетрадь, учебник и ручки и вышла в коридор. Где-то позади смеялась Катя, поддевая Шаляпина колкими шуточками. Шатенке смеяться не хотелось, еще больше ей расхотелось смеяться, когда она вышла в коридор и тут же резко остановилась под многочисленными взглядами абсолютно всех. Неожиданно она попала из наполнившейся шумом перемены аудитории в мертвую тишину коридора.       – Волконская! – неожиданно рядом возник Петр Максимович, ставший свидетелем этого «собрания». – Что вы уже успели натворить?! И дня не прошло, как вы вышли из госпиталя, и вот, пожалуйста! – указал он рукой куда-то в пустоту… в «многоту»…       «Господи, помоги не впасть в раздражение»       Вера развернулась на профессора и окинула его своим надменным взглядом.       Мужчина стушевался: он понял все, что она хотела сказать – он неуверенно перекатился с пятки на носок и сделал шаг назад.       – Ничего, Петр Максимович.       Шатенка обвела взглядом третьеклассников, семиклассников и остальных, кто пришел специально на нее посмотреть, покрепче сжала лямку сумки и твердым, широким шагом пошла по коридору вниз мимо расступавшейся толпы.       – Что происходит? – прошептала на ухо Катя, догоняя подругу.       – Все уже в курсе, как Долохов встретил нашу красавицу и где она провела остаток урока. – послышался сзади голос Димы.       – Блять! – крикнула Вера, не снижая темпа.       Блондинка испуганно повернулась на парня, еле поспевая за подругой.       – Вера, а, Вера, а куда мы идем?       – А куда ты хочешь идти? - раздраженно ответила на его реплику шатенка.       – Девочки, - начал Шаляпин, – Я думаю, нам надо пообедать, а уже потом решать насущные проблемы. На голодный желудок с этим со всем как-то не очень разбираться…       Увидев, что Вера не сбавила темп и не обратила на него никакого внимания – она все еще была раздражена: ее плечи немного тряслись – Шаляпин решил попробовать еще раз:       – Да ладно тебе, Вера! Ну пообсуждают тебя сегодня, ну может, еще и завтра. И что? В чем проблема-то?       Ничего не изменилось. Диме это надоело (в раздражение впал он). Шаляпин остановился, скинул портфель на пол и на весь коридор заявил:       – Серьезно?!       Вера остановилась.       – Нет, ты серьезно? Переживаешь из-за этого, – махнул он рукой назад. – Как будто до этого тебя никто не обсуждал. Пора бы привыкнуть!       Катя ударила Шаляпина в бок, мол, заткнись, придурок…       Вера развернулась.       – И почему меня все обсуждают?       Тишина. Где-то капала на пол вода.       – Почему ты молчишь, Дима? Ты же так хотел высказаться. Так продолжай! Почему. Меня. Все. Обсуждают.       Кажется, настроение Димы изменилось, он осознал, что только что сказал, и продолжать не собирался. В самом начале всех событий, когда это только начиналось, они с Катей договорились, что не будут поднимать эту тему – если Вера захочет, она сама расскажет. Но Вера не хотела. Вера играла в какую-то свою игру, не посвятив своих друзей в ее правила, и Дима, наверное, их нарушил.       – Из-за твоего брата, Вера, тебя все и обсуждают, – ответила Катя.       – Понятно.       Вера снова развернулась и начала уходить от замерших ребят. Шатенка дрожала. Ее колотило!       – Вера… ты думаешь, все слепые или глухие? Эта школа всегда полнилась слухами, мы все все знали друг о друге. Да еще и в газетах пишут. Что он… что его посадили, Вера. И за что… там тоже написано…       – И за что же его посадили, Катенька! Просвети меня!       Вера не останавливалась – ребята остались вдалеке, но они прекрасно слышали друг друга.       – Что же ты молчишь, а? Хочешь я скажу?       – Не надо…       – Его посадили за то, что он поддерживал Грин-де-Вальда! Мой брат сторонник ГРИН-ДЕ-ВАЛЬДА! – закричала Вера на весь коридор.              Остаток дня Волконская провела одна. Она не подходила к друзьям, а они – к ней. Вечером, вместо ужина, она решила прогуляться до библиотеки за учебником по истории, по которому нужно было сделать конспект. На обратно пути она присела на первый попавшийся выступ в коридоре где-то на пятом или шестом уровне и обняла себя руками. Коридор был пуст и темен. Наконец Волконская была одна, без взглядов и перешептываний. Тишина и спокойствие.       Первый учебный день явно не задался. Встреча с Долоховым выбила ее из себя. Его грубость, бестактность и непонятная злость расшатала и так несильную нервную систему Веры. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно. Ей хотелось кричать! Хотелось упасть на пол и просто заорать, потому что она больше не могла сдерживать все эмоции внутри себя. Как она устала! Но она все ждала, когда эта черная полоса закончится и наступит что-то хорошее. Но разве это хорошее могло наступить? Как оно может наступить, если Федя останется в тюрьме, если все эти вывески и надписи про нее и ее семью не исчезнут, если Долохов никуда не исчезнет?        – Я девчонка, Федя... – заливаясь слезами, причитала Верочка, уткнувшись в коленку брата.       – И что?       – Hy-у ка-ак и что-о? И то-о! Я слабая, никчемная девчонка!       – Верочка, среди женщин есть очень много великих, поистине великих ведьм. Помни – ты сама создаешь себе потолок.       Волконская заживила себе руку еще в туалете, но она продолжала болеть. Ничего не бывает, как по волшебству, даже в магическом мире. Рука не заживала как по щелчку и позвоночник после падения тоже, поэтому рука болела, позвоночник ныл. Вера не паниковала из-за этого: физическая боль помогала отвлекаться.       Вдруг резкий хлопок двери нарушил тишину коридора и привлек ее внимание. Вера замерла и прислушалась.       – Меньше эмоций, Гриша       Голос Ивана Петровича.       Вера осознала, как она сглупила. Она остановилась не в безлюдном коридоре, а на полукруглых кафедрах, там, где находились кафедры всех деканов.       – Не называйте меня так!       Шатенка аккуратно, стараясь не соприкасаться каблуком с полом, подошла к двери, которая из-за инерции, из-за того, что Долохов оттолкнул ее от себя, когда зашел, отошла от проема, и там была щель – щель, в которую можно было увидеть сидящего за своим столом декана и Долохова, нависшего над ним.       – Что случ…       – Я не понимаю!.. – начал Долохов, но был прерван поднявшимся со своего места Иваном Петровичем.       – И я не понимаю! Не понимаю, почему ты позволяешь себе так разговаривать. Да еще и с кем? Со мной! Со своим преподавателем! Почему ты позволяешь себе кричать. Ты за время, что сидел в тюрьме, совсем озверел, Григорий.       – О, нет! Не передергивайте! Не используйте на мне свои штучки!       – Мои штучки?        – Вы не имеете никакого права меня попрекать тюрьмой. Там был я! Там был я, а не вы! Ясно?!       Иван Петрович вышел из-за стола и отошел. Больше Вера не могла его видеть, зато Долохова она видела во весь рост, четко и ярко.       – Давай успокоимся, Григорий. Мы поговорим, но по-хорошему.       – Не вам ставить мне условии. Не забывайте, кто я!       Интересно, и кто же?       Шиншин замолчал. И тишина поглотила не только кабинет декана, но и коридор. Вере казалось, что она дышала очень громко (опять, как тогда, после истории) и что Долохов обязательно услышит – услышит, выйдет и прикончит ее. Но он стоял у стола и смотрел на Шиншина. Вера могла поклясться, что она знает, какой у него взгляд. Надменный. Убивающий. Точно такой же, как и у нее.       Так, кто ты?       – Я не понимаю, что я здесь делаю! Я не понимаю, почему я занимаюсь с этими бездарными детьми. И почему я веду в ее классе! Вы ведь знали, да, знали? Знали, что у него есть сестра!       У кого?       – И дали мне ее класс! Зачем?       – Вот, кажется, Григорий, – не реагируя на нападки Долохова, не защищаясь, начал Шиншин, – что ты уже взрослый мальчик, Тридцать лет скоро. А ты как ребенок. Все ищешь какие-то знаки, какой-то подтекст. Конечно, я знаю, что у него есть сестра. Только дурак не знает, что в их семье несколько наследников. Конечно, ты ведешь в ее классе. Ты ведешь в ее классе просто потому, что ты ведешь у всех классом практику по дуэлям. Гораздо страннее было, если бы я все классы передал тебе, но один оставил. Но если ты настолько копаешься во всем, то спроси у себя, ну, дал я этот класс тебе специально. Но для чего? Для чего мне это?       – Я не знаю, для чего вам это, но я чувствую, что это не просто так!       – Ну конечно! Кто бы сомневался, что тебя удастся переубедить. Хорошо. Бог с тобой! Идем дальше по списку. Ты спрашиваешь, для чего ты здесь. Хотя бы для того, чтобы ты не спился в одиночестве, в своей пустой квартире. Чем ты вообще планировал заниматься? Видишь же, на связь из наших…       – Ваших!       –…никто не выходит. И что? Сидеть сложа руки? Нет, Гриша! – Иван Петрович подошел к Долохову и положил руки ему на плечи, подбадривающе. – Это время нужно проводить с пользой! Нужно искать людей, которые нам помогут. Понимаешь?       – Вы выбрали плохое место для поиска – школу!       – Нет, ты заблуждаешься. Как раз здесь и спрятаны все скрытые таланты, скрытые алмазики. Ты посмотри, кто сидит перед тобой в классах. Дети чьих родителей? Какое будущее перед ними! Какие возможности!       – Да вы с ума сошли! Вы хотите втягивать в этой детей? Я не задаю вопрос, а какое отношение вы к этому имеете! Я удивляюсь другому… Их убьют, как только они выйдут за пределы этого здания.       Шиншин был на своей волне. Казалось, он не слушал своего собеседника, у него было другие частоты.       – Это сейчас они дети и школьники. Но совершенно скоро они станут взрослыми людьми, которые пойдут на стажировки в министерство, в КГБ, в правительство. Думаешь, их родители оставят своих детей в стороне от хороших мест?       Вера совершенно не пыталась разобраться в том, что они говорят. Слишком много возникало вопросов. Слишком много фраз не было понятно. Главное – запомнить. Главное – слушать.       – Послушай меня, Гриша! Опытного человека… я советую тебе обратить внимание на…       И именно на этой фразе, именно на этом моменте Вера сделала шаг назад, и каблук звонко ударился об пол.       Иван Петрович замолчал. И в тот момент, когда Долохов сделал шаг по направлению к двери, Вера рванула. Она бежала со всех ног, перескакивая через ступеньки и озираясь назад – только бы он не бежал за ней. Господи, он же темный маг! А если ей встану прилетит проклятое. Вера бежала и оборачивалась. Волосы закрывали ей лицо, и она зло их отшвыривала; она забыла и про руку, и про позвоночник… Но никого не было, никто не гнался за ней по пятам, никто не преследовал ее.       А Волконская все равно бежала и остановилась только у входа в свою гостиную, буквально влетая внутрь и захлопывая дверь.       – Вера?       Катя ждала ее, нервно поглядывая на дверь, часы, камин. И только Волконская, запыхавшаяся, залетела в гостиную, Катя поднялась с дивана.       Вера была рада тому, что это был не Долохов, но Катю она не хотела сейчас видеть. Только не Катю. Что ей говорить? Волконская не знала.        – Что случилось?       – Я… ничего. Ничего не случилось.       – А почему ты так дышишь?       – Просто.       Вера поднималась по крутой лестнице в спальни, придерживаясь рукой за стенку. Было темно, ничего не видно, упасть еще и сейчас – меньшее, чего ей хотелось.       Катя осталась внизу. Она провожала подругу обеспокоенным взглядом.       – Только с каких пор у нас появились секреты друг от друга? – произнесла Вера, даже не поворачиваясь на блондинку.       Ее вопрос, оставшийся без ответа, упал на бетонный холодный пол, покатился к небольшой щели между стеной и ступеньками и провалился. Катя молчала.                     9.       

Вьюга злится, вьюга плачет;

Кони чуткие храпят;

Вот уж он далече скачет;

Лишь глаза во мгле горят;

Кони снова понеслися;

Колокольчик дин-дин-дин…

Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

      

А. С. Пушкин «Бесы»

             Подслушанный разговор не отпускал, не давал покоя. Отрывками фразы влезали в мысли Веры и заставляли возвращаться и возвращаться в тот коридор и задаваться одними и теми же вопросами. Хотелось не думать, не переживать это, но не получалось, поэтому шатенка только сильнее погрузилась в учебы, в заучивание параграфов из учебников и конспектов. Оставшиеся дни пролетели незаметно, их она прожила относительно спокойно – по крайней мере больше не натыкалась на разговаривающих декана и Долохова – ничего примечательного не происходило.       Вера, сама того не замечая, часто погружалась в молчание, в некоторое забвение: в уме она решала уравнение, пыталась найти все неизвестные, которые не давали спать. Катя больше ничего не спрашивала, никак не пыталась разобраться в состоянии подруги, но все равно наблюдала, и этот внимательный взгляд гнел шатенку. И вообще гнело ее многое, точнее одно большое общество людей, поэтому в выходные Волконская удалилась после ужина в библиотеку.       Вера стояла на втором этаже библиотеки, облокачиваясь на балюстраду, и смотрела вниз. Две огромные хрустальные люстры, парящие гроздьями в воздухе, были включены, но вовсе не излучали такое количество света, которое могло бы осветить каждый угол этого большого помещения. Кессонный потолок под куполом Собора был собран из небольших деревянных плиток с нарисованными тонкими золотыми линиями и акварелью лики святых, в огромную мозаику мастерами еще в шестнадцатом веке и около стен плавно переходил в встроенные в стены книжные полки, наполненные драгоценным сокровищем разных времен и разных народов. В середине комнаты, раскинувшейся на всю центральную церковь Покрова Пресвятой Богородицы, стояли высокие коринфского ордера колонны с пилястрами, открывающие проход в совсем небольшие комнатки, создающие вместе с главной форму креста. Первый этаж, сделанный полностью из темного дерева и по периметру около стеллажей подсвеченный с помощью свечей в золотых подсвечниках, перетекал в светлую резьбу, окутывающую стены второго этажа, и притягивал к себе взгляд. Посреди комнаты стояли огромные дубовые столы, а наверху в небольших помещениях, создающихся высокими шкафами, приютились низкие кресла с мягкими спинками.       Вера, глубоко вздохнув – очень часто в Колдовстворце ей не хватало воздуха – сжала тяжелую толстую книгу и отошла от балюстрады, заворачивая за очередной шкаф и присаживаясь на кресло, обитое темной мягкой тканью. Взмахом палочки она зажгла давно потухшие свечи и, раскрыв книгу, погрузилась в чтение.       В библиотеке была тишина: в выходные редко кто сюда приходил. Успокаивающе потрескивали свечи, и даже звук переворачивающихся страниц был слышан. Здесь не пахло сыростью, как везде. В библиотеке пахло книгами и воском.       Джейн Остин. «Гордость и предупреждение».       Она вообще смотрела, когда хватала своими тонкими пальчиками первую попавшуюся под руку книгу?       Глава I       Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену.       Как бы мало ни были известны намерения и взгляды такого человека после того, как он поселился на новом месте, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалеку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть, как на законную добычу той или другой соседской дочки.       Сколько прошло лет с написания этой книги? Но ничего не изменилось: миру свойственно постоянство при его непрекращающемся развитии.       Да, в обществе, к которому принадлежала Вера Николаевна Волконская, в обществе представителей княжеских родов, как на добычу смотрели на каждого. Как на добычу смотрели на молодых людей – перспективных, располагающих средствами, занимающими хорошую должность при правительстве или госструктуре. На молодых девушек как на долговременную добычу смотрели в трех случаях: а) если девушке было обещано большое приданое; b) если у девушки было приличное наследство; c) если у девушки была хорошая родословная. К третьему пункту были особенно придирчивы. Если родители красавицы (желательно) были богаты, но при этом их родословная не принималась в обществе элиты, этой красавице приходилось очень нелегко. Княжеская элита не принимала титулов, полученных за какие-то заслуги перед императором; особенно, когда эти титулы получали люди, не имеющие даже косвенное отношение к ним, например, выходцы из крестьян (не дай Бог из крепостных!). Не принималось во внимание и положение, полученное за счет научных открытий и трудов. Ценился только тот титул, который передавался по крови многие века, желательно, чтобы он брал свое начало в веке так пятнадцатом-шестнадцатом.       Вере относительно повезло. Все пункты имели к ней отношение. Она была (с недавнего времени – будь оно проклято) единственной наследницей рода Волконских; если раньше она наследовала только по отцовской линии, то сейчас и дядино наследство также полагалось ей. Лучшего положения – когда соблюдалось все три пункта – и придумать нельзя! А как ей завидовали другие барышни! Но Вера не разделяла их зависти к своему положению.       Шатенка делала вид, что многое не понимает или не замечает – если не хочешь обозначать свою позицию по какому-либо вопросу, делать нужно именно так: к тебе не будет возникать никаких вопросов. Вот и сейчас Вера делала вид, что не видит никаких знаком внимания со стороны семьи Димы – Шаляпиных, самых больших выпендрежников среди всех князей, самых богатых и влиятельных людей Российской Империи.       Нет! История, которую за нее уже написали, ей не нравилась – Вера не собиралась ей следовать, она чувствовала, ее ждало что-то большее, чем то, что ей определяло общество.       Очень хотелось отвлечься, но выходило это довольно скверно.       – Дорогой мистер Беннет, –сказала как-то раз миссис Беннет своему мужу, – слышали вы, что Незерфилд Парк наконец больше не будет пустовать?       Мистер Беннет ответил, что он этого не слышал.       – Тем не менее это так, – продолжала она. – Только что заходила миссис Лонг и сообщила мне эту новость!       Мистер Беннет промолчал.       – А хотелось бы вам знать, кто будет нашим новым соседом? – с нетерпеньем спросила его жена.       – Готов вас выслушать, если вам очень хочется мне об этом сказать.       Большего от него не требовалось.       – Ну так слушайте, мой дорогой, – продолжала миссис Беннет. – Незерфилд, по словам миссис Лонг, снят очень богатым молодым человеком из северной Англии. В понедельник он приезжал туда в карете, запряженной четверкой лошадей, осмотрел поместье и пришел в такой восторг, что тут же условился обо всем с мистером Моррисом. Он переезжает к Михайлову дню и уже в конце будущей недели туда приедет кое-кто из его прислуги.       – А как его зовут?       – Бингли.       – Он женат или холост?       – Холост, дорогой, в том-то и дело, что холост! Молодой холостяк с доходом в четыре или пять тысяч в год! Не правда ли, удачный случай для наших девочек?       – Как так? Разве это имеет к ним отношение?       – Дорогой мистер Беннет, – ответила его жена, – сегодня вы просто невыносимы. Разумеется, вы понимаете, что я имею в виду его женитьбу на одной из них.       – Гм, таковы его планы?       – Планы! Боже ты мой, и скажете же вы иной раз! Но ведь может вполне случиться, что он в одну из них влюбится. Поэтому как только он приедет, вам необходимо будет нанести ему визит.       – Я, признаюсь, не вижу к тому достаточных оснований. Поезжайте-ка вы сами с девочками. Или пошлите их одних – это, возможно, будет еще лучше. Не то вдруг он вздумает влюбиться в вас – ведь вы ничуть не менее привлекательны, чем любая из наших дочек.       Да. Очень хотелось отвлечься, но выходило это просто отвратительно. Мысли, воспоминания, размышления то и дело вклинивались в повествование.       Долохов как человек, обидевший ее, задевший ее гордость, больше не интересовал Веру. Теперь ее интересовал Долохов как участник того позднего разговора. Неужели она так быстро его простила? Нет. Ведь нет? Конечно, нет. Хотела ли она мести? Какая к черту месть! Волконская его боялась, но из-за своего характера шла против и будет идти. На этом можно было бы и отомстить. Можно ведь?       – Вы мне льстите, дорогой мой. Когда-то я и в самом деле была не лишена привлекательности. Но сейчас, увы, я уже не претендую на то, чтобы слыть красавицей. Женщине, у которой пять взрослых дочерей, не следует много думать о собственной красоте.       – В этих обстоятельствах у женщины не часто остается столько красоты, чтобы думать о ней приходилось особенно много.       – Но, мой друг, вам непременно следует навестить мистера Бингли, как только он появится.       – Едва ли я за это возьмусь.       – Но подумайте о наших девочках. Вы только представьте себе, как хорошо одна из них будет устроена. Вот увидите, как сразу поспешат в Незерфилд сэр Уильям и леди Лукас. А ради чего, как вы думаете? Уж, конечно, ради своей Шарлот – вы же знаете, они не очень-то любят навещать незнакомых людей. Вы непременно должны поехать – ведь мы сами без этого никак не можем у него побывать.       – Вы, безусловно, слишком щепетильны. Полагаю, что мистер Бингли будет рад вас увидеть. Хотите, я дам вам для него записочку с обещанием выдать за него замуж любую из моих дочек, которая ему больше понравится? Пожалуй, надо будет только замолвить словечко в пользу моей крошки Лиззи.       Где-то вдалеке раздался звук – полуплач, полусмех. Вера подняла голову от книги и поднялась к кресла, оттягивая шерстяное платье вниз, и, положив «Гордость и предупреждение» на ближайшую полку, направилась в это «где-то». Проходя мимо стеллажей, она внимательно осматривала каждый проем, желая найти потревожившего ее покой, но, видимо, нуждающегося в ее помощи. По крайней мере, так говорил разум.       Вскоре она, слава тебе, Боже, наткнулась на тень, зажавшуюся между стеной, креслом и шкафом. Это было в конце левого крыла библиотеки, куда свет от люстр совершенно не попадал и где свечки почему-то не горели. Вера вытянула из чехла, прикрепленного к поясу, палочку.       – Эй, – позвала она тень. – Заяц, у тебя что-то случилось? – продолжила она шепотом, боясь застать ребенка врасплох: не хотелось вместо помощи загнать его в краску. Только тень не плакала, она дрожала и содрогалась в каких-то конвульсиях.       –Может, мне кого-то позвать? – предприняла она еще одну попытку. – Однокурсника, например.       Тень ее услышала, затихла, а после поднялась и повернулась к Вере. Это был не младшеклассник, это был даже не человек – скорее, какое-то существо.       Вера сделала несколько шагов вперед, слыша, как стук ее каблуков эхом разносится по пустой и вымершей библиотеке, а тень чуть сжалась и опять задергалась, прислоняя руки к животу, но не наклоняя головы, а смотря прямо на Веру – она это чувствовала. Шатенка глубоко вздохнула через сжатые зубы и, приблизившись вперед, взмахнула палочкой, шепча: «Люмос».       Перед ней стоял Петя Смутин, жених Кати, про которого она прожужжала все уши шатенке. По его лицу текла, не останавливаясь, кровь. Увидев Веру, он подобрался и ринулся прямо на нее, вскидывая руки:       – Ты-ы-ы! – закричал он.       Вера не успела ничего осознать – инстинктивно отскочила назад, потеряла равновесие и упала. А Петя Смутин останавливаться не собирался, поэтому она тут же поползла назад.       Он был изуродован. Вначале Вера заметила только кровь на лице, но сейчас она видела, что местами кожа на его теле просто свисала, будто кто-то ее сдирал, а где-то ее вовсе не было. Он оказался рядом с ней буквально через мгновение. Тут же Вера перевернула и, наставляя на него палочку, выкрикнула:       – Остолбеней!       Петя отлетел к стене, ударился спиной и осел на пол. Никакого движения. Он только смотрел на нее несвоим пустым взглядом. Потом к нему как будто вернулось осознание реальности, будто вернулся разум и сознание, и он обычным голосом с сожалением и грустью произнес:       – Мы все погибли из-за тебя. Почему, Вера? Почему ты так с нами поступила? Я хотел сказать это тебе… Я… хотел бы узнать, как ты сможешь жить с этим осознанием… И сможешь ли?       После этих слов Петя исчез. Его будто и не было. Вера развернулась и столкнулась лицом к лицу с отцом. Он точно восстал из мертвых… прямо из могилы. Глазницы были пустыми, лицо наполовину сгнило. Веру резко замутило. Ей казалось, что она в бреду, и хотелось упасть в обморок. В момент, когда она начала падать, оказалось, что она падала вместе с разрушавшейся на глазах библиотекой. Колдовстворец тряхануло, и шкафы посыпались как карточные домики.       Свет погас: верно, рухнули те две огромные хрустальные люстры. Вера лежала заваленная книгами в полной темноте. Но она не была одна. Она чувствовала, на нее кто-то смотрел. Шатенка попыталась пошевелить руками и ногами, чтобы как-то выбраться, но кто-то зажег свечи и она поняла, что перед ней лежит Катя, захлебывавшаяся в собственной крови. Пети и отца не было. Пропали. В комнате стало слишком душно. Вера чувствовала резкий и противный запах крови. Он въедался в нос. Она подскочила; голова закружилась, мир снова потерял точку опоры, и среди шатающихся руин библиотеки Вера смогла различить идущую к ней фигуру.       Левитируя книги и расчищая себе путь, шел Долохов.       Подол черного плаща развевался: поднялся ветер; и Вера начала дрожать от холода. Босиком она стояла в лужи холодной вязкой крови. Это была кровь Кати. Катя лежала прямо около ног.       Долохов рывком подтянул Веру к себе.       – Страшно? – спросил, издеваясь, он.       – Нет, – твердо ответила Вера.       Волконская его боялась, но из-за своего характера шла против и будет идти.       Его светлые, пшеничные волосы спутались от грязи и стали темно-серыми. Капли пота стекали по шее под воротник его любимой черной рубашки. Она была порвана, и, кажется, он тоже был в крови. В чьей-то.       Почему он так внимательно на нее смотрел? В его взгляде читались возникающие у него в голове вопросы. Он искал на них ответы. Но не находил. Смотрел на Веру и ничего не видел.       Вера чувствовала, как билось сердце. Но только одно. Билось его сердце. А ее?       Господи, он живой…       Долохов наклонился и поцеловал ее. Она схватилась за его плечи. На губах чувствовался вкус крови. Слезы текли по ее щекам, и вдруг ей стало так больно, будто ей вырвали сердце или разворотили всю душу. В ее голове возникало столько мыслей, фраз, вопросов… Но это были не ее мысли, она об этом никогда не думала. Или пока не думала. Долохов продолжал ее целовать, притягивая к себе за талию… Его сильные руки… Почему они казались такими чужими…       На душе было пусто и тоскливо – она была так одинока…       – Она тебя уже заждалась, – глухо проговорил он, отпуская ее и отходя. Так легко и просто.       – Кто?       – Твоя смерть.       Вера упала на колени и закашлялась. Она задыхалась и продолжала кашлять. Приступ не прекращался и на полу уже появлялась кровь. Вере казалось, что в следующее мгновение она выплюнет свои легкие.       С колен свалилась книга, шатенка начала испуганно кашлять, но быстро успокоилась, начиная глубоко дышать. С очередным вдохом она поднялась и увидела, что с библиотекой все было нормально.       Со всем все было хорошо. Со всеми все было в порядке. Ведь так?              10.              Дорожка была усыпана пожелтевшей хвоей. Сосны, растущие вдоль нее, заметно поредели. Наступала осень.       Князь Волконский медленно прогуливался по лично им выращенной аллее – повод для гордости. Песочный плащ висел свободно – ветра не было, поэтому вечерний променад Николая Александровича затянулся. Князю хотелось побыть на свежем воздухе; ведение бумаг, переговоры с партнерами, попытки спасти их положение и спектакль, который он играл истощали мужчину. А еще ведь возраст! И метеозависимость! Под вечер князь становился раздраженным и выбирался на воздух, чтобы проветриться и выкурить трубку.       За сосновой аллеей виднелись просторы, также принадлежавшие Волконским. Один из их особняков находился в Ленинградской области. Со всех сторон он был окружен лиственным лесом и только с южной – рекой.       Эту реку князь не любил, сколько себя помнил, но ее любила Вера – она часто ходила к ней, как и отец, проветриваться – поэтому Волконский продолжал за ней следить – периодически чистить.       На полянах рядом с его аллеей, где летом разбивали беседки, ставили качели и проводили ужины, местами росла черная смородина и малина, где-то за ними были яблоневые сады и виноградники.       Николай Александрович всегда гулял только по этой аллее, высаженной под его чутким руководством. Как правило, ему хватало и этого. В худшем случае, можно было вернуться назад и пройти по ней снова.       В Ленинград постепенно приходила осень. Днем температура не поднималась высоко, солнце если и выглядывало между туч, то уже не грело, где-то шли первые дожди, а здесь по утрам и вечерам выбредался туман.       В кафедральном коридоре перед тем, как услышать разговор Долохова и Шиншина, Вера думала о том, когда закончится эта черная полоса и случится что-то хорошее. Вера Николаевна Волконская была уже взрослой девушкой, князь это признавал, но также она все еще была ребенком и многого не понимала; не потому, что она была глупа или необразованна, нет, все дело в опыте, жизненном опыте, которого у его дочери не было. Да и какой опыт в семнадцать лет! В отличие от своей дочери, в отличие от своего брата, Николай Александрович был реалистом – на его стороне был возраст, был опыт, были те жизненные обстоятельства, которые ему пришлось пройти, поэтому князь не пытал иллюзий, у него не было пустых надежд на будущее – он знал, будущее едва ли будет хорошим, светлым или счастливым.       Его племянник тряханул всю их семью очень прилично. Знатно он их всех подставил. И здесь, также отличаясь от своей дочери, он прекрасно осознавал, что, разумеется, все общество знало о том, что случилось с Федором Алексеевичем Волконским. Заседание было закрытым – но кого это когда останавливало? И КГБ даже следило за новостями в газетах, но… переполненная банка все равно проливается…       Федя был веселым мальчишкой, слегка ветреным, но вполне хорошим. И вот, однажды, он сделал свой выбор, который рано или поздно встает перед каждым. Федя сделал свой выбор и исчез… сгинул… а Николай Александрович остался. Князь Волконский остался с младшим братом, убитым горем, с дочерью и с проблемами, которые оставил после себя его любимый племянничек.       Ему, разумеется, тоже было сложно, тоже было тяжело, но он давал свободу своим мыслям – всего лишь им – только здесь, на прогулке по своей любимой аллее.       А события продолжали сыпаться ему на голову.       Когда Волконский узнал о том, что в школе – у его дочери – ведет Долохов, он был в бешенстве и вернул себе контроль над своими действиями за минуту до того, как сова улетела бы с его гневным письмом к директору Колдовстворца. Там было написано что-то вроде как вы смеете принимать на работу бывшего заключенного, да еще и подозреваемого в помощи Грин-де-Вальду. Перечитав, князь осекся. Отправлять это письмо было не в его положение – казалось, в его положении больше не было ничего – Долохова выпустили из тюрьмы, он всего лишь подозреваемый, а вот его племянник, наследник рода Волконских, осужденный.       Да, делать это было действительно не в его положении.       – Николай Александрович, поднимается ветер! Может, зайдете в дом?       Князь обернулся. На пороге его особняка стояла Любовь Петровна в рабочем платье и тапочках и внимательно смотрела на него.       – Иду, - махнул он рукой и направился к ней.       Ветер и в правду поднимался. Небо было темно-серым. Накрапывал дождь.       – Вам, кстати, Вера Николаевна письмо прислала.       Князь замер, отдавая плащ пожилой женщине. Вера редко связывалась с ним, когда находилась в школе, а тут… События продолжали сыпаться ему на голову…       Волконский поднялся в свой кабинет, взял конверт и немедленно его раскрыл.       Как ты?       Два слова, но, видел Бог, они были хуже всего на свете. Князь чувствовал – это как-то связано с Долоховым. Чувствовал нутро. Черт бы их всех побрал!       – Петровна! – крикнул он. – Неси водки!