солнце продолжит светить

      — Привет, хён! Как ты? — сияющее улыбкой лицо Чонина заполняло почти весь экран телефона.              — Привет, Нини, нормально… пойдёт. Ты как? Всё хорошо? — Крис постарался изобразить хоть немного активности, но измождённое лицо, круги под глазами и потухший взгляд говорили сами за себя.              — Всё хорошо! — отозвался младший, качая головой. Вид Чана противоречил его словам.              — Как Джинни? — вновь задал вопрос Крис.              — Хёнджин-хён? — удивлённо переспросил Ян. — Не знаю, я не говорил с ним уже… — парень оборвал фразу, наблюдая как на лице Чана расцветает тревога.              — Нини, разве вы не поехали вместе в Пусан? — напряжённо спросил Бан, стремительно бледнея.              — Нет… Когда я заехал за ним, он не вышел, и я подумал…              — Ян Чонин! — прикрикнул парень и младший отшатнулся от телефона — хён ещё ни разу не повышал при нём голос, тем более, на него самого. — Не нужно было думать, нужно было звонить мне! — Чан шумно выдохнул, срываясь с места. — Ладно, ты ни в чём не виноват, Нини. Мне пора.              Вызов отключился, оставив Чонина в пугающей растерянности.       Уже потом, позже, по пути из Пусана в Сеул Ян узнает, что накануне того дня, когда они должны были ехать, Феликс прислал Хвану предсмертную записку и попытался отключить аппаратуру, что обеспечивала его жизнедеятельность. Прошло три дня, как Чонин находился в Пусане, а это значит, что с Хёнджином могло произойти что угодно.              Чан успел. Успел через весь город доехать до дома отца Феликса. Успел взять вторые ключи от студии. Успел выбить дверь в ванную. Успел застать Хвана в сознании. Успел довезти в ближайшую больницу, а там успели спасти парня.              Чан скатился спиной по холодной белой больничной стене. Он успевает спасти уже вторую жизнь за неделю. В следующей своей реинкарнации он однозначно должен стать президентом.       

      ***

                   — Хёнджин-щи, дело в том, что мой сын болен, — в глазах мужчины напротив отразилась глубокая печаль, — у него лейкоз, а метастазы уже распространились по лёгким. Ещё немного и, — господин Ли глубоко вдохнул и выдохнул сквозь зубы, — и его больше не станет. Ёнбок настаивает на том, чтобы вы написали его портрет. Вы согласны?              Хван согласился. Согласился, но увидев Феликса, он сразу забыл о его болезни. Фразы его отца вылетели у того из головы, сменившись навязчивой идеей о солнечной пыльце. Перегруженный мыслями и постоянными угрызениями совести мозг, вместо восприятия объективной реальности, создал свою, которую Хёнджин благополучно принял.              

      ***

                   Хёнджина часто спрашивали, как он себя чувствует, и он не знал, что стоит ответить, поэтому, говорил, что всё хорошо. Но разве может быть всё хорошо у человека, что порвал связки на обеих руках? Разве может быть всё хорошо у человека, что проводит уже третий месяц в, пусть и частной, но психиатрической лечебнице на одних из самых сильных успокоительных?              Хёнджин никак не чувствовал себя. Он просто был. Был и не понимал зачем. Да, благодаря антидепрессантам мысль о Феликсе ушла на далёкий-далёкий задний план, лишь иногда смутными очертаниями проступая в его мыслях, но вместе с тем, передний план его мысленной картины не был заполнен. Регулярно приезжали в лечебницу друзья — навещали его, старались всячески подбодрить его, развеселить. Но случилось то самое страшное, чего всегда боялся Хван. Он стал обузой для них. Такой никчёмный и бесполезный, хуже, чем когда-либо. Конечно же, он видел все эти неестественные улыбки и движения, переглядывания, полные смысла, обеспокоенные взгляды и всегда готовые помочь руки, что делали только хуже.       Когда Хёнджину сказали, что его руки восстановились, он даже немного обрадовался. Но следом за тем последовал приговор — он никогда больше не сможет держать кисть в руках. Никакой работы, связанной со статической деятельностью руками. В очередной раз его мир рухнул. Теперь он совершенно ничтожен.       Чан забрал его жить к себе, обеспечив уход, присмотр, заботу и многое, от чего Хвану хотелось выть. Он полностью зависел от этого парня, чьи объятия были крепче скалы. Хёнджин рыдал от беспомощности ночами, уткнувшись в сильную грудь и сдерживаемый крепкими руками. Терапия объятиями Криса сделала своё дело — Хван начал приходить в себя и даже неровно улыбаться. Позволил подстричь и вновь покрасить себя. Дал согласие на выставку тех картин, что он нарисовал, ведь деньги, что ему заплатили ранее, ушли на его лечение. Да, он согласился и на выставку портретов Феликса, безразлично отведя взгляд в стену.       Да, он согласился, но поклялся, что никогда не появится в выставочном зале.              — Хё-он, ты должен пойти! Сегодня последний день выставки, ты просто обязан оценить наши усилия! — ныл Джисон, вцепившись в бедро Хёнджина.              Общими усилиями и невероятной хитростью, а в основном не дюжей силой Чанбина, им удалось впихнуть Хвана в маленькую душную машину Минхо, уместившись там вшестером (Чонин, всё ещё чувствуя вину перед Хёнджином, отважно согласился ехать на метро до галереи). Впихнуть — впихнули, а вытащить не получалось никак. Хёнджин отчаянно упирался и не желал покидать салон.       В конце концов Минхо не выдержал и со всей своей злости от поцарапанного салона недавно купленной машины пнул Хвана в так удачно подставленную пятую точку, незаметно подкравшись с другой стороны, так что тот почти вылетел из автомобиля, приземлившись в объятия Сынмина. Тот быстро сообразил, что вёрткий друг может так же легко влететь обратно в салон, как вылетел, быстро потащил парня ко входу.       Хёнджина, под недоумевающие взгляды посетителей впихнули в один из залов, встав плотной стеной, чтобы тот не мог сбежать.       Смирившись со своей судьбой и глубоко вздохнув, парень открыл до этого зажмуренные глаза. Да, ребята действительно хорошо постарались над оформлением — полутьма просторных залов нарушалась тёплым свечением единичных ламп, выделяющих на стенах полотна. Людей было не так уж и много — время близилось к закрытию. Хёнджин неспешно прогуливался между полотен — здесь были выставлены его более старые портреты и натюрморты, пока не набрёл на совсем свежий портрет.       Яркий голубой холст с россыпью радужных мыльных пузырей и улыбающимся парнем, что запускал их.       Хван зажмурился, чувствуя нарастающий гул в ушах и резь в глазах.       Мёртв. Мёртв. Мёртв…              — Хёни… — послышался тихий низкий голос и в холодную, перебинтованную ладонь Хёнджина скользнула маленькая тёплая ладошка. — Я живой, Хёни. Я здесь. Мы встретились вновь.              В распахнутых глазах Хёнджина отражался худенький веснушчатый паренёк, искренне улыбающийся и сжимающий его руку.              

      ***

                   — Ну, Бинни, ну ты даёшь!              — Никогда не думал, что ты писатель…              — Эй, Хан Джисон, кончай реветь, ты зальёшь мой холст своими соплями!              Чан аккуратно отворил дверь в шумевшую голосами мастерскую. На него никто не обратил внимания — все спешили поделиться своими впечатлениями от рассказа, что не так давно закончил Чанбин. Такие разные эмоции отражались на молодых лицах — Крис по-отцовски засмотрелся на них, всё же, он видит ребят в этой комнате последний год.       На продавленном пёстром диване сидел, сложив крепкие руки на груди, довольный Чанбин — сегодня все похвалы принадлежали ему и по порозовевшему лицу было видно, что ему это очень приятно. К Со с одной стороны притулился Чонин, всё ещё испуганно поглядывающий на других — не сделал ли он что-то неправильно. С другой — заложив ногу на ногу, сидел Сынмин, всё ещё перечитывая отдельные строки (наверняка, про себя) в телефоне. Джисон прятал заплаканные глаза в объятиях так отчаянно старавшегося казаться безразличным Минхо, уже похоронившего свои последние эскизы под костлявыми ляжками Хана. На подоконнике, друг напротив друга, залитые солнечными лучами, устроились виновники рассказа — Хёнджин и Феликс, сейчас смущённо отводящие взгляды в распахнутое окно.              — Хён, ты пришёл? — первым заметил Бана Феликс, тут же спрыгнув с подоконника и повиснув на его шее. — Чанбин-хён такой молодец!              — Да, но уж слишком он всё приукрасил, — сухо рассмеялся Минхо, — особенно Кима.               Последний сделал вид, что ничего не слышал, но Со поспешил ответить:              — Мой рассказ, что хочу, то и пишу!              — Оно и видно. Но Чан-хён действительно каким-то супер-героем оказался, — проговорил со своего места Хёнджин, тут же испуганно продолжив: — Я это в хорошем смысле! В плане, всё так и было!              — Знаешь, мелкий, сколько седых волос у меня прибавилось за ту неделю, когда я сначала нашёл Ликса, вырывающего из себя трубки и капельницы накануне пересадки, а потом тебя, истекающего кровью? — едва заметно повысив голос, ответил Чан, затем сам же испугавшись своих слов. Он не хотел говорить об этом таким тоном, хотел просто что-то ответить, но получилось… Получилось сказать то, о чём все старались не думать, а тем более, не произносить в присутствии Хвана и Ли.              Вокруг всё замолкло. Даже Джисон перестал всхлипывать, переведя опухшие глаза на хёна. Феликс плотнее обнял Криса, прижимаясь к тому всё ещё худощавым телом.              — Прости нас, хён. И спасибо. Мы с Джинни очень благодарны тебе.              Все выдохнули — и тут Чан не успел, как обычно, увернуться от объятий ещё шести здоровых парней, как по щелчку рванувших к нему.              Только сейчас, перепутавшись с кем-то руками, ощущая пальцами биение чьего-то сердца, получив под дых чьим-то локтем, Хёнджин, наконец, смог отпустить себя. Крылья, что, как ему казалось, он обрёл со знакомством с Феликсом, были с ним всегда — его друзья, его семья. Те, что всегда поддержат его, позаботятся, а если надо — спасут и вытащат. Успеют. Будут всегда рядом. Хван плакал, впервые за долгое время он плакал от счастья, благодарности, что переполняли его. Никто не останавливал его. Никто его не осуждал.

      Сегодня, завтра, и много дней спустя. Они будут счастливы. Обязательно.

      Солнце продолжит светить, не смотря ни на что.