солнце продолжит светить

      Больно, больно, больно, больно…       Феликс чувствовал боль постоянно. Она окружала плотным туманом и не давала мыслить здраво. Туман был везде и всегда. Когда он был дома и когда лежал в больнице. Когда обнимал Хёнджина, пока тот мучился от ночных кошмаров и пока сам сжимался в комочек, стараясь спрятаться от этой боли.       Он хотел выть от безысходности, но всё, что ему оставалось — молчать и натягивать кожу на скулах в улыбке.       Он болен. Смертельно болен. И Ликс уже чувствовал холодные пальцы на своих плечах.       Парень зажмурился, сильнее кутаясь в тёплое одеяло. Он сидел у окна, рассматривая уже успевший надоесть ночной город, не в силах уснуть от звона в ушах уже которую ночь. За его спиной шуршал простынями Хван, едва слышно постанывая.       «Ему снова снится кошмар» — скользнуло у Феликса в голове, — «И в этом виноват только я».       Хёнджин больше не просыпался с криками в поисках Феликса. Он лишь дёргался, очнувшись в холодном поту, тяжело дышал, стараясь вернуть привычное сердцебиение, поворачивался на другой бок и засыпал, чтобы снова погрузиться в монотонный однообразный сюжет.              Он метался в сером лабиринте, то и дело увязая в густой, тёплой, красной жидкости и лепестках, что с таким отвратительным звуком резали кожу острыми краями. К пейзажу с полуразрушенными высотками в блеске полуденного раскалённого солнца и стойкому металлическому запаху он уже почти привык. И к тому, что каждую ночь лабиринты улиц меняются — тоже. Он привык бродить здесь в поисках выхода. Привык. Привык настолько, что уже даже не старался выбраться, просто бесцельно передвигаясь в ожидании, когда солнце над ним рванёт сотнями осколков и он проснётся.       Сегодня всё то же. Всё те же многоэтажки. Всё то же солнце. Всё та же кровь и цветы. И всё тот же он — обессиленный и уставший. Но вот за углом дома в конце улицы мелькнула белая тень. Хёнджин ещё не видел здесь такого. Собрав остаток сил, он постарался двигаться быстрее, с противным чавканьем вытаскивая ноги из жижи. Когда он добрался до того места — ожидаемо он уже никого не нашёл, но тень мелькнула дальше, дразня своим чистым силуэтом.       Хёнджин гонялся за ней даже после того, как его плечи привычно осыпал фонтан осколков. И ещё раз. И ещё. Пока в одном из осколков он не увидел смеющееся лицо Феликса.              — Хёни… — жалобно позвал Феликс, услышав, что Хван проснулся.       Тот, не отзываясь, вылез из комка простыней, что создал за ночь, подходя к младшему и усаживаясь рядом с ним. Ликс высвободил руку из одеяла и нашарил ладонь Хёнджина, переплетая с ним пальцы.       — Мне страшно, Хёни.              — Я знаю, — хрипло выдохнул Хван, прикрывая глаза.              Ликс исчезал на глазах. Растворялся по капле в солнечном свете на закате и литрами утекал под светом луны. С каждым днём становясь всё слабее, он всё отчаяннее цеплялся за жизнь. И Хёнджина.              — Я не хочу уходить… — снова проскулил Феликс, ближе прижимаясь к хёну.              — Я знаю.              А тот хотел сбежать. Бросить всё, убежать, превратиться в песчинку на бескрайнем пляже, чтобы не видеть всего этого. Не видеть просвечивающую кожу, не видеть крупные бутоны и эту пыльцу. Не видеть Феликса.       Золотые частицы смолой отчаяния оседали на вновь обретённых крыльях вдохновения, затемняя самые яркие краски грязно-бордовым цветом, заставляя всё время чувствовать на языке металлический привкус. Хёнджин задыхался. Он так силился взлететь, оторваться от красной нити, что связала его жилами с Феликсом, но ничего не выходило — он падал, вновь и вновь раздирая кожу о скалистые выступы реальности. Реальности, в которой Феликс умрёт. Реальности, в которой он вновь окажется один на один с собственной ничтожностью.       Хван ненавидел себя за эти мысли, но ничего не мог сделать. Он старательно пытался отстраниться от Ликса, выстроить по кирпичикам безразличия стену официоза «художник/заказчик», но всё разлеталось по ночному воздуху, когда хрупкое тело прижималось к его руке, стараясь согреться.       Феликс всё видел и винил себя за то, через что сейчас проходил Хёнджин. Он не должен был так сближаться с ним. Не должен был подходить к нему настолько близко. Ли чувствовал дыхание смерти совсем рядом и боялся, безумно боялся и держался за Хвана, крепче сжимая холодные пальцы, оставляя голубые разводы на молочной коже. Феликс тоже боялся остаться один. Хёнджин дал, пусть такой зыбкий, невнятный, но свет, жизнь, радость, и теперь Ли не желал отпускать его.              Так, мучаясь от боли и отчаяния, они дописывали безобразно счастливый портрет.              Хёнджин знал, что это будет его лучшая и самая ненавистная работа. Ведь чем ярче расцветал красками жизни портрет, тем бледнее и блёклее становился Феликс. Художнику было жутко наблюдать за этими изменениями, но он всё также был не в силах что-либо предпринять.              Хван работал в два раза быстрее и вскоре портрет был закончен.              Искрящийся яркой улыбкой, Ликс смотрел с полотна сквозь радужную призму мыльных пузырей. Почти как живой. Уж куда живее того Феликса, что сейчас рассматривал портрет — похудевшего, измотанного, уставшего. От прежнего солнечного парня остались лишь огромные карие глаза, да веснушки на посеревшей коже.              Феликс внимательно вглядывался в полотно, в то время как Хван нервно перебирал кисти, периодически постукивая их друг о друга.              — Нравится? — хрипло спросил он, не глядя на друга.              — Очень! — улыбнулся Феликс, натягивая кожу на скулах и стараясь заглянуть старшему в глаза. — Один в один! Ты очень хорошо постарался, Джинни!              Тот хмуро улыбнулся, ничего не ответив. Не хотелось отвечать на похвалу к похоронному портрету. Ли, не дождавшись реакции, вновь перевёл взгляд на портрет, тяжело вздохнув.              — Значит, это всё? — спросил парень тихо, теребя пальцами нижнюю губу.              — Всё, — выдохнул Хёнджин, закрывая деревянный пенал. — Я съеду на днях, не беспокойся.              — Ты можешь остаться, — глухо отозвался он. — Ты можешь остаться, пока срок аренды не истечёт. Отец всё равно скоро отправит меня в больницу. Но прежде…              Феликс задумчиво оборвал фразу, кидая нервный взгляд из-под ресниц то на портрет, то на Хёнджина.              — Что прежде? — раздражённо переспросил Хван. Он знал, что будет винить себя за резкое поведение с Ёнбоком; знал, что будет ненавидеть себя после, но сейчас нужно было избавить хотя бы Феликса от сожалений.              — Я хочу, чтобы мы с тобой съездили на пляж. Обещаю, после этого я исчезну, — тихо, но твёрдо сказал Ликс, поднимая напряжённый взгляд.              Конечно же, Феликс не был дураком и догадывался, почему в последние дни Хёнджин ведёт себя так. Конечно же, он знал, что Хёнджин хочет сбежать от этого кошмара. Сам Ликс также бы поступил на его месте — что уж скрывать. Но Ли отчаянно хотелось оставить последние-препоследние воспоминания с Хёнджином. Чтобы ни о чём не сожалеть. Чтобы было что вспомнить.       Хван медлил. С одной стороны — нужно было отказываться и тут же съезжать обратно, в общагу, а ещё лучше — в другой город, страну, чтобы забыть о солнечном парне, забыть об этой несостоявшейся дружбе. С другой — он не мог вот так вот всё оборвать. Если только со своей жизнью. Поэтому Джин устало выдыхает и кивает, на что Феликс расцветает одной из самых ярких своих улыбок.              На следующий день Хван сидел за рулём новенького минивена, жмурясь от яркого солнца. На пассажирском сидении устроился завёрнутый в несколько пледов Феликс, оживлённо оглядывающийся по сторонам.              — Джинни, всё такое необыкновенное! Смотри! Эти дети такие весёлые… Они играют… Во что они играют, Джинни? Когда я был маленьким, мы не так играли… Ох, а это? Это ведь деревья персика! Я вижу плоды на них… Джинни, я хочу персики!              И Хёнджин свернул на обочину. Они ели персики, размазывая сладкий сок по щекам и ловя его на локтях; с них смеялись местные бабушки и угощали их яблоками. Хёнджин испуганно взмахивал руками, отгоняя насекомых от липкой сладкой кожи, заставляя Феликса искриться смехом.       И они ехали дальше. Ли, выставляя руки в открытое окно, ловил пальцами ветер, напевая только одному ему известную песню, а Хёнджин, расслабившись, не в лад подпевая ему визгливым фальцетом, улыбаясь так, что глаза превращались в полумесяцы, сквозь которые он едва мог видеть дорогу.              — Море… — выдохнул Феликс, хлопая дверцей машины и потягиваясь. Хван привёз их в один из не облагороженных уголков пляжа, куда ещё не добрались толпы туристов. Отключив двигатель, он также покинул салон, вдыхая чуть горьковатый морской воздух.              За то время, пока они ехали, изначально солнечная погода сменилась на пасмурную прохладу: высокие белые облака сгущались, прикрывая палящее солнце и грозя разразиться дождём. Но это никого не волновало, ведь Феликс уже стянул с ног кеды, тяжело побежал по белому песку к воде с шумом и брызгами врезался в волны, почти сразу падая.              — Ликси! — Хёнджин рванул к нему, но темноволосая макушка уже маячила над водной гладью, и парень заливисто смеялся, неуклюже двигаясь в воде.              — Я когда-то очень хорошо плавал! — отплёвываясь, крикнул он через плечо Джину, что по колено зашёл в воду и из-под ладони, приставленной ко лбу, обеспокоенно смотрел на него. — Разучился совсем…              Фыркая и отряхиваясь, Фел подплыл к берегу, поднимаясь, не без помощи старшего, на ноги: белая футболка прилипла к похудевшему телу, облегая заострившиеся рёбра и выпирающий хребет.              — Не делай так больше, — пробормотал Хёнджин, помогая тому добраться до берега. — Я испугался.              — Всё в порядке, — слабо улыбнулся Феликс. — Я переоденусь, и мы с тобой перекусим, хорошо?              Хван недоверчиво кивнул: любое «перекусим» Ликса заканчивалось часами, проведёнными над унитазом.              Хёнджин отнёс остатки ужина в машину, оставив Феликса сидеть на покрывале, расстеленном на песке. Тот внимательно следил за тонущем в водной поверхности солнечным диском. Закончив, Хван присел рядом с ним.              — О чём думаешь? — тихо спросил он, стараясь не спугнуть спокойную тишину.              Феликс усмехнулся.              — О том, что даже если я умру, солнце всё также продолжит вставать и опускаться каждый день. Солнце продолжит всё так же ярко сиять, даже если меня не будет, — выдохнув последнее предложение, Ликс стёр со щеки предательски скатившуюся слезинку.              — Это не так, — тихо возразил Хёнджин, прожигая взглядом солнце.              — Так, Хёни, так. И ты продолжишь жить. Пообещай мне, что продолжишь. Я знаю, насколько ты устал от меня, поэтому, надеюсь, ты будешь счастлив, когда я уйду, — парень отчаянно старался быть храбрым и стойким, но низкий голос предательски дрогнул. — Хёни, я знаю, что ты будешь сожалеть, но… Не плачь слишком долго. У тебя есть прекрасные друзья, они помогут тебе… Просто живи, Хёни, ладно?              — Неужели совсем ничего нельзя сделать? — прошелестел одними губами старший, глотая слёзы. Феликс лишь покачал головой. — Ты уедешь завтра, да? Как я узнаю… что тебя больше нет?              — Я дам тебе знать, — хрипло проговорил тот, поднимаясь на ноги и протягивая Хёнджину руку. — Идём.              Джинни долго смотрел на залитого последними лучами солнца парня перед ним. Смотрел и понимал, что не сможет жить дальше. В этом просто не будет смысла. Это всё выглядело как сопливая сцена из второсортного фильма, и Хёнджин не мог отделаться от этого ощущения, не мог поверить в реальность всего происходящего. Но сухая маленькая ладошка возвращает в реальность, легко дёргая того за руку, заставляя подняться и покорно идти в машину.              — Феликс? — тихо спросил он, когда минивен выехал на трассу, а дорога стала более-менее приемлемой.              — М? — сразу же отозвался парень, отрывая взгляд от стекла.              — Ты много рассказывал о твоём отце, но ни разу не упоминал о матери. Расскажешь? — Хёнджин, не отрываясь, смотрел на освещённую фонарями дорогу. Ему хотелось говорить. Тишина непривычно давила, да и вопросов накопилось слишком много. Только сейчас Хван в полной мере осознал, что происходит. Феликса сегодня-завтра уже не будет, а он так много не успел спросить. Какой его любимый цвет? Он любит больше зиму или лето? Откуда он знает Чана? И он уже посмел подумать о том, что хочет всё бросить? Ничтожный Хван Хёнджин, не желающий брать на себя ответственность.              — Она умерла. — низкий голос прервал его мысленный поток. — Умерла, от того же, от чего умру и я.              — Прости, я…              — Ничего, — тут же прервал его Феликс. — Это давно было. И… только она звала меня Ёнбоком в то время. Поэтому не люблю это имя. Напоминает время, когда она болела и… это было ужасно. Поэтому, — он помолчал немного, собираясь с мыслями и продолжил: — Поэтому, Джинни, я понимаю, что ты чувствуешь, когда находишься рядом со мной. Я всё понимаю. Прости, что тебе пришлось проходить через это.              Хёнджин молчал. Если бы он произнёс бы хоть звук, то разревелся, как ребёнок. Как тот ребёнок в похоронном зале, возле портрета смеющейся женщины, украшенном белыми цветами.              Ли действительно съехал на следующий день, когда Хёнджина не было дома. Оставив о себе лишь запах какао с ванилью, полароиды на стенах и горсти золотистой пыльцы в углах комнаты.              Парень устало вздохнул, скатившись спиной по двери, когда студия встретила его оглушающей пустотой, вместо привычной ежедневной суеты и заливистого смеха. Зарывшись пальцами в отросшие волосы, он помотал головой и поднял ясный взгляд.              «Всё так, как должно было быть» — подумал он, поднимаясь и проходя в комнату.              Нет.       Не так.              Портрет стоял там же, где он его оставил ранее. Феликс забрал все свои вещи, но портрет так и остался стоять. Не так себя обычно ведёт заказчик. Так не должно быть.       Хван вздохнул, потерев веки пальцами. Бросив небрежный взгляд на распухший конверт на столешнице, он прошёл к мольберту, попутно прихватывая с дивана плед, и накрыл им полотно. Видеть солнечного парня сейчас было невыносимо.       Хёнджин уселся на диван, откинувшись на спинку, и прикрыл глаза.              «Что теперь я должен делать?» — ожидаемо всплыл у него в голове вопрос. Курсовую работу он уже закончил, сдача была через три дня, портрет он завершил — больше, вроде, у него не было обязательств. Работать сейчас не было смысла — он на долгое время обеспечен деньгами. Тогда, чем он должен заняться?              Первым делом, Джин решил напиться. До звёздочек. Чтобы ноги не держали. Но после нескольких звонков оказалось, что все его друзья заняты. Крис пыхтел над сдачей диплома; Минхо с Ханом, досрочно сдав сессию, умотали заграницу; Чонин, заикаясь, признался, что не пьёт, а Чанбину было страшновато звонить — уж слишком он пугал своей аурой бэд-боя. Сынмин был слишком правильным, чтобы в принципе звонить ему с этой просьбой. Пить одному — было самым худшим вариантом, он ещё не настолько плох.       Хёнджин отшвырнул бесполезный сейчас телефон. Было скучно. Делать было совсем нечего. А когда он начинал бездействовать, в голове сразу появлялись мысли, которые он совершенно не хотел обдумывать.              Совсем без надежды, Хёнджин потянулся за карандашом и скетчебуком. Давно он не рисовал просто так. Пролистнув пару страниц, он с силой сжал карандаш в руке так, что тот треснул. На листе, жмурясь в свете солнца, потягивался тонкий пластичный парень.              «Тогда всё и началось», — хмыкнул Хёнджин отбрасывая в сторону щепки и доставая новый карандаш, но почти сразу замер, не дотянувшись до пенала.              «А точно тогда?».              — Ликси, малыш, тебе стоит уйти… — нерешительно проговорил мужчина, приобнимая бьющегося в рыданиях мальчика, силясь увести из погребального зала.              — Я не уйду, здесь мама! — крикнул ребёнок, отбиваясь от мужских рук. — Не трогай меня!              Мужчина послушно отошёл в сторону — он не мог успокоить ребёнка, да и сам был не в силах как-то более активно воздействовать на сына.              — Почему ты плачешь? — вдруг прозвучал тихий голос из-за двери. Малыш нерешительно обернулся, от удивления даже перестав плакать: на пороге зала стоял высокий мальчик в строгом костюме, рассматривая развернувшуюся перед ним картину.              — Моя мама… Она умерла… — ответил тот, вытирая ладошками с веснушчатых щёк влагу.              — И что? — вздёрнув бровь, спросил мальчик, чуть склонив голову набок. — Мой отец тоже умер, но я ведь не бьюсь в истерике.              Ребёнок поднялся с колен, нерешительно подходя к тому, то и дело, шмыгая и размазывая по щекам влагу.              — Меня Феликс зовут, — на ломаном корейском сказал он, протягивая пухлую ладошку.              — Хёнджин, — хмыкнул мальчик, пожимая ладонь того. — Твоему папе сейчас нужна помощь, поэтому будь мужчиной и веди себя достойно.              Паренёк шмыгнул в последний раз, внезапно непривычно ярко улыбаясь новому знакомому.              — Так вот оно что, — покачал головой Хёнджин, открывая глаза. Погрузившись в воспоминания, он, едва касаясь карандашом бумаги, делал набросок — маленький мальчик, чья улыбка даже в карандаше лучисто сияла своей непосредственностью и искренностью.              Надоедливый звук вибрации вырвал его из раздумий. Хёнджин нехотя потянулся за телефоном, попутно роняя скетчбук на пол и случайно заталкивая карандаш под диван.              — Да, Нини, — пыхтя, ответил он, пытаясь пальцами вытащить карандаш, но тем самым запихивая его ещё дальше.              — Хён, как я понял тебе нечем заняться, и я подумал… — раздался торопливый голос из трубки.              — Ксо! — почему-то на японском выругался Хван, поудобнее перехватывая телефон. — Это я не тебе. Что ты там подумал?              — Если хочешь, можешь вместе со мной поехать в Пусан. Я хотел бы навестить родителей, а ты развеешься, — закончил парень. — Хён, у тебя там всё в порядке? — переспросил он, когда из динамика донеслось очередное ругательство.              — Да? Да, у меня всё в норме, — плюнув на карандаш, Хёнджин уселся на диван, закладывая ногу на ногу. — Я поеду с тобой, когда отправляемся?              — Я заеду завтра утром за тобой часов в девять, ты же на той студии всё ещё живёшь? — голос Чонина заметно повеселел.              — Да, — протянул парень. — Хорошо, буду ждать тебя.              После вежливого прощания Ян отключился, а Хёнджин, отложив телефон на стол, начал собираться. Предвкушение новой поездки теперь занимало все его мысли — может, хоть там, у моря, он сможет хоть немного расслабиться?              К вечеру небольшая сумка, в которой красок было порядком больше чем одежды, была собрана, а складной мольберт стоял у двери в надежде, что его, как обычно, не забудут. Хван принял душ и, приготовив на завтра одежду, уселся на диван, взяв в руки телефон — вдруг у Чонина что-то изменилось?              Да, действительно, в мессенджере горело уведомление о нескольких новых сообщениях.       Но это был не Ян.       

Ликси

      9:25 p.m

      

«Хён… я… я умираю, хён…»

      

«Мне страшно, мне очень страшно, Хёни…»

      «И больно… я больше не могу терпеть эту боль, я задыхаюсь…»

      

Ликси

      10:13 p.m.

      «Хёни… Это конец. Я знаю, что это всё. Завтра… Я не смогу проснуться завтра… У меня больше… нет сил, я устал, Хёни…»

             Хёнджин нервно сглотнул, ведь сообщения продолжали приходить.              

Ликси

10:15 p.m

      

«Я говорил тебе жить, но сам не осознавал, насколько это трудно. Поэтому, Хёни, если будет слишком сложно… Сдайся, Хёни. Просто сдайся. Я встречу тебя здесь…»

      «Прости, что появился в твоей жизни. Прости, что подошёл так близко…»

      

«Мне жаль, Хённи, мне очень жаль…»

      

«Просто… давай закончим всё это прямо сейчас? Я не могу больше…»

      «До встречи, Хёни.»

             С глухим стуком из рук Хёнджина выпал телефон, ударившись о паркет. В глазах парня нещадно щипало — то ли от слёз, то ли от шоколадного шампуня Феликса, красные пятна то и дело закрывали обзор, не меньше чем нарастающий гул в ушах мешал воспринимать ситуацию.              Ему бы позвонить Фелу. Ему бы позвонить его отцу. Ему бы позвонить хоть кому-нибудь. Но Феликс прав — он ужасно устал. Устал бороться. Может, действительно бросить всё? Действительно всё закончить?              Страшно, страшно, страшно. Страх липкой субстанцией разливался по лёгким, приковывая к месту. Он может умереть прямо сейчас и никто, никто не узнает об этом. А если и узнает — то какое им дело до слабоумного парня?              Хван зашёлся хохотом.              Такой придурок.              Феликс умирает, действительно умирает сейчас, а он, ничтожество, думает сейчас о смерти.              Картинки сменялись одна за одной. Вот он видит взрослого Феликса впервые на сессии в университете; вот они вместе едут в автобусе, а вот встречаются в этой студии. Этой проклятой студии, где было столько счастливых, въевшихся в сердце, и несчастных, разбивающих его, моментов. Образы мелькали, догоняя, обгоняя, сменяя друг друга.              Хёнджин уже и не помнил, как взял в руки кисть и оказался перед чистым холостом. Образы выливались на чистую белизну всеми красками и лишь тогда исчезали, отпуская Хвана.              Отпусти, отпусти, отпусти.              Феликс не отпускал его, заполняя каждую клеточку мозга.              Феликс держал его здесь, в тёмной студии, заставляя рисовать, рисовать, рисовать, пока со всех пустых поверхностей квартиры на художника не смотрел осуждающе-счастливый взгляд.              «Счастье? Ты видишь во мне счастье и свет? Я умер и стал тленом, а ты смеешь рисовать меня счастливым и живым?».              Хёнджин не знал куда спрятаться от этих укоризненных глаз цвета растопленного янтаря. Он не знал, ведь везде, везде, он видел эти глаза, слышал глубокий голос и хотел исчезнуть, испариться, сбежать.              Феликс прав. Есть лишь один выход.              Нервно улыбаясь и постоянно убирая с лица мешающие, слипшиеся в паклю пряди волос, Хёнджин сгрёб со стола лезвие.              Секунда, и на его запястье расцветает узор — первое, что он нарисовал за последние несколько недель, — так ему казалось, — кроме Ли. Узор всё глубже и красный цвет Джину кажется просто невероятным, особенно, на контрасте с белой плиткой ванны. Ещё несколько завитков — вторая рука сияет белизной. Непорядок. Повтор узора не кажется таким уж сложным занятием. Глубже, глубже, а в голове уже гуляет свежий ветер и лопаются мыльные пузыри.              Радужные, лёгкие — их запускает Феликс.              Хван уже слышит его счастливый смех и сам легко улыбается. Лезвие уже не удержать скользким пальцами, и оно тонет в луже крови, а Хёнджину уже всё равно. Ведь Феликс больше не болен, он больше не страдает. Теперь он счастлив, счастлив, когда Хван тоже свободен.              Это будет длинное путешествие.              И их больше никто не разлучит.