Из наших тел боги делают тетиву

Горечь! Горечь! Вечный привкус На губах твоих, о страсть!

Марина Цветаева

      В чёрном мраморе гостиницы «Англетер», помимо нагих статуй галатей, отражались три фигуры. Две рослые, напряжённые и одна миниатюрная, с лебединой шеей. Мария в нетерпеливой форме выразила надежду: такси подадут раньше, чем она состарится и умрёт. Влажный блеск её с поволокой, красивых глаз до того не походил на эффект от трёх бокалов шампанского, что Эрик заподозрил в нём попытку уберечь пудру на щеках от одной-другой горячей слезы: капризной, злой, женской слёзы. Она оправила горностаевую мантилью, сползшую с плеча, и взяла Рудольфа под руку; губы её сперва чуть заметно сжались, а затем парадно растянулись в улыбке, будто сам гнев придавал ей сил. После сообщения о том, что такси у входа, Мария подставила запястье для поцелуя, и Эрик повиновался, неглубоко вдохнув при этом тяжеловатый, на его вкус, пряный парфюм. Он допустил промах, когда взглянул на Рудольфа — тот был серьёзен, задумчив и, судя по всему, говорить не собирался, как и в течении почти всего вечера: он несколько стеснялся акцента и скудного английского словарного запаса. В будущем Эрику предстояло узнать, что такое поведение новому знакомому несвойственно. Смола его взгляда не застывала никогда, а во время смеха чувственный рот широко открывался, обнажая крупные белые зубы. Сейчас же он источал нервозные, настороженные волны.       Хрупкая Мари заранее раздала им амплуа, не заботясь об их мнении, и представила Эрика и Рудольфа друг другу не как людей или танцовщиков, но как мужчин-соперников. Вероятно, в воображении Мария рисовала пленительный образ себя, коронованной и желанной, «femme fatale», если на французский манер. Она приготовилась смеяться и флиртовать, жадно искать симптомы ревности у спутников и наслаждаться изящной местью. Назвать Мари злой язык бы не повернулся, просто гордость её, тем более задетая, нередко затмевала чувство сострадания к другим. Эрик жалел о принятом приглашении; жалел о встрече с бывшей возлюбленной; но всё — всё это — не шло ни в какое сравнение с тем запутанным и неправильным чувством, замешанным из досады, волнения и заинтригованности, какое он простодушно впустил в себя, когда встретился лицом к лицу с Рудольфом Нуреевым. Чувство вгрызлось зубами в плоть, чувство тут же исцеляюще зацеловало рану. «Рудольф… Рудольф… такое непослушное, фыркающее на конце имя. Ведь говорят, он способный мальчик. Мальчик-гений». Принц разбитой звезды Люцифера. Соболиные брови вразлёт. Для дьявола родился конкурент, вот он стоял перед Эриком, в чёрном свитере с треугольным вырезом, в дешманской, грубоватого кроя куртке. И всё же в этом проступало много стиля, много его, неповторимой, «нуреевской» натуры. Отчего-то Эрик знал: так ходила половина зажиточной Москвы и незажиточного Копенгагена, но только на новом знакомце это смотрелось так органично, что никто и никогда не имел отныне права надевать чёрные свитера и куртки грубого покроя. Всё после Рудольфа меркло до состояния жалкой карикатуры.       Обращаясь к Рудольфу, он произнёс: «До встречи», а ещё «Рад познакомиться с вами». И мысленно задал мучивший его вопрос: «Что же за страсти вы носите, грозный татарин? — и совсем тихо, — Что вы делаете… со мной? Неужели вы в сговоре с той, кого я так недальновидно любил?» Недальновидно любил. Красиво, конечно, сказано. А разве по-иному бывает?       — Благодарю за прекрасный вечер, Эрик, — по привычке ворковала Мари. — После всей этой сутолоки так приятно побыть в достойной компании. Ты со мной согласен?       Её руки, как побеги вьюна, крепче обвили чужой локоть, а вид Рудольфа свидетельствовал, что ему душно от женских духов и женских объятий. Мари, Мари, Мари… При всём уважении, она иногда вела себя как дура. Разве она думала о последствиях комедии, когда легкомысленно пропела: «Тут кое-кто хочет с тобой познакомиться», и отдала трубку Рудольфу? Тот же путано изъяснялся, прервался на смех и молчание, но главное Эрик разобрал: «Вы мой кумир». Собираясь на встречу в Англетере, Эрик был заинтригован. Он ждал встретить непосредственного, балагурного, шумного юношу, о котором он слышал: молодое дарование, политический беженец. Мари нравились дерзкие.       — Согласен, — ответил Эрик. — Хорошо вам добраться.       — Мы же… увидеться… на репетиции. Зачем реверансы? — буркнул к неожиданности всех присутствующих Рудольф. Он старательно не пересекался взглядами с Эриком, но язык тела выдавал его с головой. «Давай же, реагируй! Упрекни! Должно же это шоу прийти к логическому завершению!»       Эрик не спешил с реакцией; Рудольф, сам того не ведая, завоевал его расположение — легко, мимоходом, как Александр Македонский покорил Анхест. Эрик ждал, что на него всё-таки посмотрят, и, когда Рудольф поднял абсолютно чёрные, пожирающие глаза, сказал:       — Вы правы, сам не выношу долгих прощаний. Конечно же, мы увидимся.       Эрик вкусил сладкую «ничью», наблюдая смягчение его черт. «Мы поладим», — подумал Эрик. Лёгкости мысль не прибавила.