Из наших тел боги делают тетиву

      Как живется вам с чужою, Здешнею? Ребром — люба?

Марина Цветаева

      Теплынь и духота, запертые в одном теле и исходящие от самого нутра, не охватили его, как охватывает голод или тупая тоска по недокормленному, но единственному детству; жар не дохнул, как может дохнуть в по-майски призывно, кокетливо пустую оконную раму торопливый, растягивающий на ходу пуговицы июнь; то было пекло (ещё одно злое слово без аналогов во французском), и оно колотило его, как египетская лихорадка. От вспотевшего виска капля стекла к брови, плавно, Рудольф чувствовал, обогнула её по контуру и, прикинувшись слезой, нашла путь к щеке. Конденсат сотворения новой веры — веры плоти. Податливые, гуттаперчевые, растянутые болью и мукой преодоления мышцы, если б могли, захлёбывались «ещё фуэте, ещё, ещё, ещё…». Волосы к третьему часу как после похмельного окунания головы в наполненную до краёв ванную; с вымокшей бахромы на шею текли ручьи пота. В то время как он воспламенялся заживо и дышал паром, что твой дракон, ледяная скульптура таяла. Эрику — тот стоял у станка спиной к Рудольфу, так что приходилось довольствоваться созерцанием отражённого лица, — тоже было жарко. По-другому невозможно, он ведь всего лишь смертный. Свойств этого человека Рудольф не знал наверняка: он, исследователь нового, феноменального явления, выжидал, чтобы собрать больше информации. Вообще-то ждать он не любил и скорее бы в порыве буйства проломил голову и покалечился до смерти о стылую неприступность, какой славится истинный нордический темперамент, извлечённый не иначе как из вековой мерзлоты; пусть он погибнет, но зато оставит метку познания, испачкает лёд горячей, заразной кровью страсти из разбитого виска. Скале всё равно на раненых птиц. Скала милостиво и равнодушно позволит птице окончить дни на вершине, с распростёртыми на снегу крыльями, — в имитации последнего полёта. Море слижет посла небес, утянет его в пучину.       В репетиционном зале не проветривали из опасности создать контраст температур. Девушки то и дело сдували пряди с лица, их плечи и грудь будто смазали маслом и лаком. Когда Эрик, кружась, поднимал Мари, они слепили каждой гранью общей совершенной фигуры; из их позы выползало что-то противоестественное, что-то гадкое и чудовищное, видимое только Рудольфом; в такие секунды он сосредотачивался на изгибах, а не на подтексте, не на свербящей корочке, под которой неизлеченный нарыв желания давал о себе знать. Хирургу при проведении сложной операции нужно ненадолго забыть, что у пациента есть душа и разум. Скальп войдёт правильно, только если ничто из высокого не будет отвлекать; жаль, что в нынешнем положении некому утереть испарину над переносицей. Рудольф справлялся с задачей неплохо, ровно до тех пор, пока Эрик не высказал деликатные (по существу, сердиться не стоило) «пожелания» в отношении его техники. «На правду не обижаются, говорите? — безумно смеётся про себя Рудольф. — Нет, не обижаются. За правду убивают». И на него сваливается, что на операционном столе лежит он. Рискует один он. Подставляется под лезвие один он.       — Руди, вам стоит блюсти диагональ. В вас слишком много бури. Утихомирьте её, пожалуйста, иначе мы далеко не уедем. — Эрик улыбнулся: улыбнулся усталой, отцовской, воспитательной улыбкой, ворующей здравый смысл. Поломанная линия губ из полузабытого сна и профиль изваянного тысячи лет назад Персея. Не получится ненавидеть что-то настолько прекрасное: и антагонистичное, и неотъемлемое, как нерушимая гармония союза севера и юга, рождения и смерти.       Рудольф остановился и выжал пальцами волосы на затылке. Рука плетью упала вдоль тела, и, восстанавливая дыхание, он без стыда уставился на Эрика. Не то что без стыда — без возможности смотреть в этой комнате ещё на что-то, кроме него.       — Показывать… ты… теор… — Рудольф незаметно задержал воздух в лёгких, сосчитает до трёх. Родное, остаточное косноязычие бесило его, однако и это преодолевалось во имя работы. Собравшись, он вырвал из себя: — Трёп — не надо. — Он бы сотворил из этого грубого оборота лозунг. Кто-то бы на него оскорбился. — Надо делать. Я не теоретик. Ты же можешь показать.       Почудился прищур. Эрик запрокинул голову и быстро оттянул ворот, остужая кожу ниже ключиц. Взгляд Рудольфа скользнул по скрытому прежде участку облитого мрамора и тут же вернулся к глазам. Вокруг были и другие танцоры — извивающиеся струи пара за стеклянным куполом их с Эриком личной оранжереи смыслов. Наверное, люди вокруг действительно были, Рудольф не стал бы ручаться за собственное восприятие.       — Могу, — запросто, со всей присущей ему естественной учтивостью, ответил Эрик, — конечно, могу. Но не стану делать этого с обучающей целью. Понимаете ли, я не хочу, чтобы вы копировали то, что с вами в итоге не срастётся, не хочу, чтобы вы неволили свой очаровательный акцент тела. Понимайте, как вам угодно, мой друг.       Эрик не подал никаких признаков уязвлённости. Да что же это такое? Неужели не пробить доспех? Неужели нет ни одной багряной росинки в скандинавском йотуне?       — О, святая Мария, это же невозможно, — простонала Луиза, волоокая милашка из кордебалета, и начала с силой обмахиваться рукой. Восклик разбил иллюзия уединённости и вернул — Господи, храни тепличность и капризы второплановых танцовщиц! — к мирскому порядку, к физическому дискомфорту.       Поначалу изнемогающие в запертом помещении артисты думали, что так пекутся об их здоровье: простуды не были редкостью в это время года. Затем пожилая хореограф обмолвилась: тела, на её взгляд, как тесто, — чем холодней, тем сложней из него извлечь мягкую упругость. Формулировка «мягкая упругость» раззадорила чувство юмора Рудольфа. Французы порой, сами того не замечая, выражались весьма пикантно. Ко вчерашнему официанту-итальянцу, так недальновидно обслужившему его столик в ресторане, это словосочетание подошло идеально. Кофейный ликёр на языке, мельтешение гонцов с подносами в отполированном полу, ощупывающий взор, заикание: «У меня скоро смена зак…» Ответ: «Я буду на улице».       Рудольф познакомился с покладистым мальчишкой уже, так сказать, в процессе; настроение, подавленное, мстительное, подсказало позицию дающего, а не принимающего; ему нравилось не лишать себя выбора. Наклоняясь над итальянцем, сжимая его плечи и совершая сильные, едва ли милосердные рывки, он думал только о том, что кожа, на которую он давил до синяков или целовал, слишком смуглая; что шевелюра эта слишком непослушная и кудрявая; что итальянец, пропитанный римским солнцем и непринуждённым флиртом, никогда не обратится к нему с около-христианским: «Мой друг». Попробуй-ка вовлечься в процесс и докончить начатое без презрения к себе, когда — между рёбер неизвлечённым осколком и в голове раковой опухолью — засел Эрик Брун со своей манерой поглаживать подбородок указательным и средним пальцем, смеяться редко и беззвучно, помогать, помогать, помогать без спросу и приглашения.       Луиза продолжала сетовать:       — Они хотят нас уморить! Давайте плюнем и откроем окно?       — Да, можно бы… — с мечтательностью вторила Мари.       — Нельзя.       Все обернулись к Эрику, давшему столь категоричный наказ. Он подошёл к зеркалу, возле которого стоял кулер.       — Позволю себе предложить это. Только немножко. — Эрик протянул стакан порхнувшей к нему белой потной бабочкой Лиузе. Она рассыпалась в благодарностях; Рудольф давно заметил, что галантная строгость Эрика (даже если с ним не соглашались) влияла на женщин так же, как шарик кошачьей мяты на домашнего мурлыку. — Вы будете, Руди? — спросил он.       Рудольф отрицательно мотнул головой.       — Ну что ты, Руди, — попыталась переубедить его Мари, — ведь ты весь горишь.       Он горит, — только не температура зала тому причина.       — В танце остужусь.       Прежде чем Рудольф сделал фуэте, он успел заметить тень немой похвалы на лице Эрика. Поощряющая реакция ледяного бога принадлежала ему безраздельно. Он упивался ей.